Этнокультурная картина домонгольской Руси. Часть 3/3. Византийское влияние и политика

11 апреля в 23:40

27 апреля 1996 года.

Литература

Хочу обратить ваше внимание на несколько вышедших книг. Не соблюдаю никакого ценностного или даже тематического порядка. Одна из них у меня в руках. Вот так она выглядит, вот такая вишневенькая у нее обложка. Тут вот такое тондо, в нем очень миленькие Адам и Ева со зверушками в Эдеме. Тут вот написано «Библия и наука». Того достаточно, чтобы никогда не раскрыть эту книгу, срочно отвернуться, видя ее на прилавке. С чудовищно безграмотной надписью «Протоиерей Стефан (Ляшевский)», которая могла бы не попадать на такую книжку-то, между прочим. Фамилия указана в скобках. Я очень надеюсь на подобные просветительские центры, подобные вот этому центру (Институту журналистики и литературного творчества при Литературной газете Леонида Евгеньевича (Бежина, ректора ИЖЛТ). Я сказал «ЛГЛЕ», прошу прощения. Так вот, я очень надеюсь на него как на какой-то рассадник банальной грамотности. На рубеже XVII-XVIII веков стало принято указывать в скобках фамилию монаха, если он книгу написал и надо на него сослаться, потому что он вроде бы из мира ушел, и следовательно ушел от своей родовой фамилии. Во всех остальных случаях этого не делают. Например, наше нынешнее телевидение вот так радует зрителей. Появляется молодой приходской, очень симпатичный, явно женатый священник, а бегущая строка доносит до нас: «Отец Владимир, в миру Владимир Сергеевич Пупкин», например, хотя видно, что он вообще живет в миру, что он не в обители, что он приходской иерей. И когда вот это попадает на такое издание, выпущенное церковным братством, это уж совсем чудовищно. Но это на их совести.

Я это имя хорошо знаю. Сама книга, сама работа называется гораздо более громоздко, в академическом стиле начала века — «Опыт согласования современных научных данных с библейским повествованием в свете новейших раскопок и исследований». Он профессиональный археолог, из нашей страны. В 1930-е годы Стефан Ляшевский опубликовал ряд статей в археологической периодике, он занимался археологией Причерноморья. Дальше ничего не знаю, но очень нетрудно догадаться, что он попал во время войны заграницу, и рукополагали его там. Мне известна одна его книга, к сожалению, до сих пор не изданная. Я делал ксерокопии для своих студентов. И если буду здесь вести мастерскую, студию какую-то, то мне придется и сюда ее каким-то образом «расксерить». А может быть, ее в конце концов издадут. Но вы знайте, что такая книга существует, я на нее ссылался, она называется «Христианство на Руси до святого Владимира». В ней по сути дела изложена археология Книги Бытия, то, что кое-где чуть-чуть проскальзывает у протоиерея Льва Лебедева в его книге «Крещение Руси», у протоиерея Александра Меня в его первой, его самой лучшей книжке «Истоки религии», чуть-чуть в библейских словарях. Но специальных работ нету. А тут вот целая книжка, посвященная именно обоснованию, например, сказания о потопе и тому подобных замечательных вещей. Весьма настоятельно рекомендую вашему вниманию. Она продается на Лубянке в «Библио-Глобусе». Там хороший гуманитарный отдел, и хороший отдел церковный.

Если вы там будете, посмотрите также на репринтную книжечку, беленькую такую, с длинным названием, святого отца нашего Григория Двоеслова, епископа Римского «Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души». Я вспомнил, как она называется. Григорий Великий или Григорий Двоеслов — автор великопостной Литургии Преждеосвященных Даров, которая у нас совершается, а у латинян нет, хотя он был латинский епископ, и у них он тоже святой. Он автор многих сочинений, но это то, чего у нас нету нигде. Это рассказы из жизни подвижников италийских земель второй половины первого тысячелетия нашей эры. Очень советую. У нас совершенно негде посмотреть и почитать об образцах западного благочестия. Об образцах западного нечестия мы узнаем из периодической печати, а западное благочестие тоже ведь интересно.

Хочу вас поздравить, вышел второй тираж Арнольда Тойнби «Постижение истории». На мой взгляд, он крупнейший историк не только в Англии, а в мире первой половины XX века, как и крупнейший историк второй половины XX века — Лев Николаевич Гумилев. Это второй тираж издания 1991 года, те же избранные главы из «A Study of History». Первый тираж разошелся без следа. Потому это событие. Очень рекомендую.

Византийское влияние

Приступаю к окончанию моего разговора о домонгольском периоде русской истории. Оно будет более фрагментарным, потому что несколько развернутых, сочных штрихов, которые я должен добавить к портрету домонгольской Руси, должны ложиться на все вышесказанное. К тому же о культуре домонгольской Руси я говорил каждый раз, ибо культура, несомненно, для меня есть все, что не природа, все, что производит человек. И по крайней мере с момента изгнания людей из земного рая и до скончания времен, я полагаю, человек всегда жил и будет жить в культуре, хотя не всегда жил в цивилизации. Потому много говорилось в частности о социальном укладе, о политической культуре, немного о некотором взаимодействии с Византией. Сегодня поговорим о позднем периоде домонгольской Руси.

Итак, несколько слов о влиянии византийской культуры. Ну неправильное это название, не было такого государства — Византия. Но невозможно же в каждом абзаце выступления оговариваться, что не Византия, а Восточная империя, а еще лучше Империя Ромеев. Слишком въелось. Они так себя не называли. Но мы прекрасно понимаем, о чем идет речь, хотя и здесь довольно много разногласий.

Надо сказать, есть такая форма неприятия нашей с вами отечественной, национальной культуры, наряду с западничеством, например, наряду с космополитическими формами, как такой, я бы сказал, поистине квасной патриотизм. Мне доводилось слышать от одной образованной дамы с докторской степенью пламенные выкрики: «Как же нам говорят, что домонгольская архитектура — это архитектора византийская?! А где же наша, отечественная архитектура?!». Хотя ничего страшного в этом нету, потому что термин сложный. Говоря «Византия», «византийская культура», следовательно «византийская архитектура», мы имеем в виду иногда культуру в пределах империи, а пределы менялись. При Юстиниане Великом, в VI веке Средиземное море снова было внутренним морем империи, это был просто Рим, хоть и без большей части Галлии. А потом ислам на время оторвал Сирию. Ее вернули. Но Египет и Палестину отобрали уже навсегда. Менял положение Кипр, менял положение Крит. Во время второго расцвета, при Македонской династии в XI веке была снова огромная территория, поменьше на западе, но зато гораздо больше на Балканах и все Закавказье. А к концу своего существования, к последним Палеологам территория империи усохла до окрестностей Константинополя, маленького кусочка на Пелопоннесе и нескольких островов. Так что территория империи была очень разной. Потому понятие «византийский» часто используется в значении восточнохристианский, это уже название целого культурного региона, которому принадлежат прежде всего православные христиане, под «византийскими» понимаются не только греческие, а также сирийские области, Антиохия и Закавказье. В начале XV века существовала совершенно блистательная византийская культура. Она дала нам импульс, Западу импульс, прикармливала ислам импульсами XIV века.

Для христиан Армении и Грузии митрополией была именно христианская Сирия. Некоторые полагают, что культура Византии есть культура Константинополя, то есть, все меряют по столичной школе, а далее провинциализация отсчитывается по мере удаленности от столицы. Но Византия — это и золотое сияние, которое несколько раз за тысячу лет пронизало Средиземноморье и обширные территории Евразии, достигая Кавказских гор и озаряя луга самой зеленой и самой западной европейской страны — луга Ирландии.

Потому здесь все неоднозначно, но зато совершенно однозначно, что Византия, как ее ни понимай, была нашей митрополией. И если под термином «византийский», как часто бывает, понимать «восточнохристианский», то мы конечно страна византийской культуры. От того культура на Руси менее национальной и менее славянской не становилась. Мы были и остаемся частью восточнохристианского культурного региона.

Так вот, что мы собственно получили? Мы получили миссионерство, хотя как мы с вами разбирали, может быть, не только оттуда. Мы получили славянский перевод Писания, вероятнее всего, не только из рук святых Кирилла и Мефодия. Кроме того, мы получили перевод не всего Писания. Полная славянская Библия сложилась к концу XV века. Нас научили строить каменные храмы, вот это правда. Видите ли, у нас была архитектура. Раз у нас до Владимира, до окончательной христианизации Русской земли были города, во всяком случае в VIII столетии, как мы уже говорили, значит была и архитектура. Но даже если бы была только сельская застройка, то и тогда была бы какая-то архитектура. Но в городе она упорядочена, она обладает каким-то стилем, и кроме того, уже можно говорить о градостроительстве. В сельской местности может не быть вообще никакого пространственного проектирования, а в городе всегда есть градостроительство.

И вот посмотрите. Наши славянские вкусы существовали, и они оказались настолько близки к византийским, что мы заимствуем Закон Градский, принципы застройки города, принятые в Константинополе, принципы планировки городов, усадеб. Константинополь застраивался весь усадьбами за исключением зоны больших императорских дворцов с примыкающим Ипподромом и Месы — огромной улицы, проходившей через весь город. Меса была очень регулярной, видимо, забранной на всем протяжении непрерывными аркадами. А дальше дома стояли в садах. На открытых площадках могли стоять только храмы. И мы начинаем планировать, проектировать город так же. Мы приняли Закон Градский, и не только Закон Градский.

Вот Русская Правда, как я говорил уже, как убедительно доказал Ключевский, практически не имеет римских и следовательно византийских корней. Это кодификация обычного славянского права. Это наш подлинный памятник, притом фиксирующий еще дохристианские обычаи. Это очень ценно. Он сообщает нам об укладе языческой Руси больше, чем сообщают летописи, не исключая Начальную летопись.

Но было еще Мерило Праведное — толстый кодекс, куда были собраны принятые нами не только элементы Римского права, но и более поздние византийские законы, дальше в основном Церковного права. Церковное право покрывало собой в то время еще и все семейное право, все нормы, которые регулировали брачные отношения. И вот оттуда вливается довольно мощный византийский импульс.

Притом есть замечательное исследование того же Ключевского, с длинным, громоздким названием, если не ошибаюсь, «Влияние церкви на формирование гражданского права» («Содействие церкви успехам русского гражданского порядка и права» — прим. С.П.), где он обращает внимание, что церкви досталась страна с не очень развитым писаным правом. Первые византийские законы начинали действовать здесь, когда еще не было кодифицировано обычное славянское право. Это Церковный устав князя Владимира, он издан, можете посмотреть. То есть, наши законы оставались на уровне обычая, а импортировать удалось уже писаное право. Им пользовались, осторожно, но пользовались. Например, русские епископы, почти все сплошь греки, очень строго относились к близкородственным бракам. В Византии, в третьем поколении браки венчались, а у нас нет. То есть, реализовывалась норма Фотиева номоканона, совершенно изумительная норма, хотя говорить о букве закона тут довольно трудно, что разрешая вопросы допустимости брака, следует заботиться не только о том, чтобы брак был законен, но чтобы он был и приличен. Вспомните картину Пукирева «Неравный брак». Хочу вас заверить, что подобный брак в домонгольской Руси попросту не повенчали бы, потому как неприлично, хотя вполне допустимо. Очевидно же, что не кузены старец и юная девица. Вот есть и такие вещи.

Другие вещи придут гораздо позже, например, влияние на политическую структуру. В домонгольской Руси его всерьез и не могло быть, так как славянскому мироощущению была принципиально чужда идея автократии. Попытка в какой-то степени привнести нечто подобное на Русскую почву в XII веке, как мы сегодня увидим, закончилась провалом. Автократическая монархия была для славян невозможна. А вот правовое общество было даже очень возможно.

Обратите внимание на то, что Византийская империя — одно из наиболее правовых государств, одно из наиболее правовых обществ в мировой истории. Надо сказать, что Юстиниан Великий принадлежит Риму в такой же степени, как и Византии. Правивший большую часть VI века, он как бы замыкает римскую историю в ее последний славный момент и открывает византийскую. Ведь именно при Юстиниане было по-настоящему кодифицировано Римское право. Этот грандиозный труд начинает византийскую историю.

В самом начале, когда я читал другие лекции, мы говорили об особенностях советского воздействия на русский язык, об изменении семантики слов и других подобных «веселых» вещах. У современного читателя, современного слушателя, даже весьма образованного иногда складывается странная логика. Он полагает, что правовое общество есть общество демократическое, хотя эти понятия, эти характеристики из совершенно разных категорий. И мне очень легко привести пример демократического и совершенно неправового общества, оно было создано в гитлеровской Германии. Германский нацизм относится к демократии. Можно покопать и привести другие примеры.

Так вот, византийское общество было не только правовым, оно было воспитано на принципиальном уважении к праву. Конечно, там тоже нарушали законы. И василевсы, конечно, тоже нарушали. Более того, нарушение могло быть одним из импульсов к государственному перевороту. Но несмотря на то, что василевс считался источником закона и автократором, тем не менее никто совершенно не сомневался, что до тех пор пока источник закона не изменил его, закон для него в первую очередь и написан, что прежде всего император должен соблюдать закон. В этом, безусловно, есть внутренняя логика.

На рубеже X-XI веков в Константинополе одним из апелляционных судей был некто Евстафий. Апелляционный суд, кстати, есть достижение византийской культуры. Апелляционных судей было двенадцать. Работы у них было много. Они рассматривали принесенные жалобы на решения судов по всей империи, империя же тогда была большой, то была македонская империя. Так вот, от него осталась книга под названием «Пира». У нас ее исследовал прежде всего Литаврин (Геннадий Григорьевич), затем Лившиц (Лев Исаакович). В русском переводе текста нет. Это сборник судебных решений и консультаций, составленный Евстафием. Так вот, характерно, что он указывает патриарху или василевсу, почтительно, конечно, что тот упустил, что существует такой-то закон. И ничего. Голова на месте, на конюшню пороть не отправили, и даже на его судейское место никто не посягает. Более того, его книгу издали, чтобы на ней учились юристы. И сей Евстафий, идеальный судья, получил очень показательное прозвание — «Евстафий Ромей», то есть Евстафий Римлянин (или Евстафий Византиец). Вот есть, например, такое понятие — стопроцентный американец. А кто же был в византийских глазах стопроцентным византийцем? В тысячелетней культуре было много святых, в том числе аскетов, к которым принадлежат отцы церкви, хватало образованного духовенства, было немало ученых и философов, выдающихся императоров и полководцев, наконец просто героев, особенно героев-пограничников (акритов), которые особенно почитались. А стопроцентным византийцем глас народа признал не императора, не аскета и не пограничника, а судью. То о многом говорит.

Так вот, мы получаем импульс к созданию правового общества. Если мы с вами посмотрим на то, что по этому поводу сообщают немногочисленные источники, и вспомним предыдущие лекции, мы видим, что это удачная адаптация чужой культуры. Когда сейчас нам заявляют иногда, причем не злобные западники, а глупые патриоты, что, дескать, русскому народа чужда идея права, что Русская Правда — это совсем не право, и само слово «право» — это странный перевод иностранного термина, я хочу возразить, что в Четвертой заповеди блаженства в кирилло-мефодиевском тексте термином «правда» переведено греческое слово «дикеома», которое и с греческого на латынь переводится как «юс», то есть право. В латинском переводе «Блаженны алчущие и жаждущие правды» видим тоже «юс», то есть право. Простите, немножко утрирую. Такой перевод совсем не противоречит лексическому строю русского языка, национальному характеру, тому, что теперь называется «менталитетом» (не люблю этот термин). И в этом в огромной степени конечно повинно долгое взаимодействие с прекрасным городом-садом, стоящим на берегах бухты Золотой Рог.

Мы очень многим обязаны Константинополю приобретением образованности. Вот еще один важнейший вопрос. Многие наши гиперкритические историки скептически относились к роли русской средневековой образованности. Евгений Голубинский, профессор церковной истории из духовной академии, признал, что «равноапостольный Владимир хотел завести ученость, но не сумел завести даже книжности, а единственное, что завел — это грамотность. Он и есть наш подлинный ученый домонгольского периода». Сейчас это читать даже не смешно, задора в этом нету никакого. Логика же у него была такая. В X веке регулярные высшие школы были только в Византии, здесь же было некем их укомплектовать и потому нельзя было завести. Простите, но до XIII века их не было по всей Западиной Европе. Так что же, до XIII века, до эпохи Фомы Аквинского, то есть, в те времена, когда творил, например, Ансельм Кентерберийский, на Западе были только грамотные люди и выше ничего? Логика-то где?

Георгий Федотов, другой известный публицист, немало писавший об истории, полагает (в XIX веке то действительно было уже общепринято), что огромное преимущество русского просвещения было в том, что богослужение было принято на славянском языке, понятном народу, а на Западе была непонятная латынь. Но ведь на славянский перевели-то мало, переводили только самое нужнейшее, только избранные фрагменты святых отцов, а вот на Западе была, конечно, тотальная безграмотность, и потому, чтобы читать слово Божие, совершенствовались в Вергилии, и в каждом монастыре были латинисты.

Я с Федотовым категорически не согласен и одновременно однозначно согласен. Как это? А очень просто. То, что написал Федотов, справедливо, но только к эпохе после разрушения русской домонгольской культуры иноземными вторжениями с запада и востока в XIII веке. Мы тогда потеряли эллинистический стержень нашей культуры и действительно читать могли только по-славянски, а на славянский было переведено маловато. В XII же веке не такие уж немногие по тому уровню переводы Златоуста, Лествичника были сделаны для среднего посадского человека, это он по-славянски читал избранные места из святых отцов. Ученые же люди были образованы эллинистически и читали по-гречески. Порядочный князь читал по-гречески, чему есть исторические свидетельства. Так что нет, мы завели настоящую и эллинистическую образованность действительно при равноапостольном Владимире.

Подробную полемику со всей аргументацией против утверждения о нашей, так сказать, едва ли грамотности можете найти в интересном исследовании Б.В. Сапунова «Книга в России в XI-XIII вв.», издательство «Наука», 1978 год.

Но только ли с греческим языком была связана наша гуманитарная образованность? Конечно, более всего с греческим. Об этом лучше всего сказал бы Владимир Борисович (Микушевич). Он мог бы привести примеры, насколько был эллинизирован славянский язык в первые христианские века. Об этом есть элегантная статья в политическом сборнике «Из глубины» 1918 года, написанная Вячеславом Ивановым. На мой вкус, это одна из двух лучших статей сборника. Этот сборник не редкость, было три издания. Думаю, все читали. Причем его статья была как раз направлена против готовившейся тогда большевиками реформы русского языка, разрушительной реформы. Гораздо более близкий к нам, работавший в послевоенные, пятидесятые годы филолог Мещерский обратил внимание, что переводили же не только с греческого. Он установил, что переводили прямо с сиро-арамейского, минуя промежуточный язык, переводили с армянского, переводили с латыни. Это есть в памяти. И предположительно переводили (он не мог того подтвердить) еще с грузинского, коптского и, может быть, старогерманского. Не говоря уже о том, что на целом ряде языков еще и читали. То есть, на самом деле культурный импульс был довольно большой. Наши родовые отношения со скандинавской аристократией естественно предполагали языковый контакт. Следовательно, у нас тоже кто-то почитывал их саги. Вот такой круг учености был в этой культуре.

Тут есть очень интересный момент. А как измерить высоту культуры? Кто может утверждать, которая культура выше? По шедеврам? То будет всегда невыносимо субъективно. Кроме того, всегда будет возражение, что шедевр может появиться в единственном числе. Один человек может составить невероятной высоты культурное достижение, культурный факт. Мы с вами ровным счетом ничего не знаем о финской музыке, но достаточно одного Сибелиуса, чтобы таковая музыка была. Им Сибелиуса хватает. Но разве можно говорить, что вот это «финская музыкальная традиция», что ее высшее проявление — Сибелиус? Да нету больше никого, есть только один Сибелиус! Потому сравнивать по высотам нельзя.

Сравнивать надо по какому-то низшему срезу. И вот здесь чрезвычайно интересно заметить (опять-таки соглашаясь с Федотовым в отношении XIII-XIV века и не соглашаясь в отношении XII-XIII века), что в те времена, когда в Западной Европе иногда встречались неграмотные короли (Французский король, который был мужем Анны Ярославны, действительно был неграмотен в отличие от своей супруги), а грамотный барон, несомненно, представлял собою белую ворону в обществе, белую, так сказать, «барону», у нас, возможно, была поголовная городская грамотность. Я имею право на подобное утверждение, потому что рыцари первого крестового похода возмущались, что эти хитрые, никуда не годные греки вместо меча носят у пояса письменные принадлежности, что же за народишко такой паршивый! Хотя когда надо было, там и с мечом было все в порядке, с мечом тоже умели обращаться. Это впервые предположил по косвенным данным Соболевский, работая над всеми осколками и ошметками, над материалами словаря древнерусского языка. А Розов, Сапунов, уже упоминавшийся, исследователи второй половины XX века, окончательно к этому пришли. За поголовную грамотность никто не поручится, но с тех пор, как у нас в распоряжении есть берестяные грамоты, мы же видим, что грамотность охватывает все сословия. Конечно, поголовная грамотность не всего населения, а городов. Наверняка, в сельской местности грамотные были в меньшинстве, им было просто труднее выучиться. Они там были, мы имеем селянские бересты, холопьи бересты. Но они были в меньшинстве, вы же еще не забыли, что то была страна городов — Гардарика, что в конце домонгольского периода почти в четырехстах городах жило не менее одной пятой населения. Вот таким был уровень культуры. Потом он долго не будет достигнут, в Средневековье он вообще достигнут не будет. Даже в мою любимую эпоху, в которой я специалист, в XVII веке у нас, конечно, была высокая культура, высокая грамотность, но совсем не уровня XIII века! Хотя в XVII веке мы можем следить за покупками книг, знаем, например, что их покупали крестьяне. Печатный двор фиксировал по лавкам, кто купил. Им просто интересно было, они статистикой занимались. И все-таки уровень XIII века не будет достигнут. То был золотой финал высочайшей домонгольской цивилизации. Это второй момент.

А насколько наша культура была самостоятельной? Это третий момент. Я уже сказал, что каменной архитектурой мы обязаны ромеям, конечно. Но уже на самые первые постройки заказчик оказал сильнейшее влияние. Я, кажется, уже говорил в этой аудитории по другому поводу, что люблю архитектурные примеры в изучении социальных процессов, так как архитектура — самый социальный вид искусства. Она вообще очень эластично (очень точно) отражает состояние общества (состояние социума). К тому же в ней, естественно, как ни в одном другом искусстве огромную роль играет заказчик. Это несоизмеримо с положением даже в словесности, а тем более в живописи.

И вот посмотрите. Византия после VI века строит только одноглавые храмы. Она разработала свою модель центрического храма — модель космоса. Купол и должен быть один, потому что купол — это небо, и в куполе Христос Пантократор. Куполочки на галереях, притворчиках, приделах — это не многоглавие храма, они не имеют отношения к основному объему. Снаружи он может показаться многокупольным, но внутри эти главки окажутся на галереях. А у нас, несомненно, с самого начала возводятся многоглавые храмы.

Конечно, там было еще много чего. Такого размера храмы, как строились на Руси, греки у себя не строили. Это естественно. Большие соборные храмы к тому времени у них просто уже были, их больше не надо было строить. Кроме того, в империи после победоносного ислама остался только один сверхгород Константинополь и один большой город Фессалоники, а все остальные города были малыми, им не нужны были большие храмы. Где-то еще стояли раннехристианские епископские базилики. Они строили небольшие храмы. Крупные монастырские кафоликоны — это самое крупное, что греки возводили в IX-X веках. Тут же им пришлось строить городские соборы, да еще для Киева. А население Киева в XI веке, в эпоху наивысшего расцвета города было более 50 000, больше, чем любого западноевропейского города в то время.

Может быть, вы того не знаете, София Киевская — самое большое здание на земном шаре, возведенное в XI веке. Были более крупные, но более ранние постройки, например, София Константинопольская, но в XI веке крупнейшая постройка в мире — София Киевская. Причем на втором месте после нее, видимо, София Новгородская, а на третьем месте, опережая Полоцкую Софию, был Венецианский Сан-Марко тоже греческой (ромейской) постройки.

Так вот, им пришлось строить большие храмы с большим числом нефов. Они начали возводить пятинефные храмы. Пятинефный храм вместо трехнефного будет уже темноват в центральном нефе. Потому понадобился фонарь. Кроме того, князь хотел немножечко возвыситься над демократическим обществом, потому обязательно заказывал полати (хоры), и стоял там с семьей и городской аристократией. А полати надо тем более освещать сверху через фонарь. Все это так, но идею кто-то должен был подсказать.

Мы с вами также знаем по описанию, что когда еще была построена первая каменная Богородичная церковь, так называемая Десятинная церковь в Киеве, в Новгороде возвели дубовую Святую Софию о тринадцати верхах. Кто ее возводил? Греки что ли? Да они не умели строить из дерева, тем более большие сооружения! К сожалению, мы не знаем, как она выглядела. Если бы знали, то мы знали бы, какой была дохристианская архитектура Руси, потому что рубить из дерева мы ни у кого не учились. Знаем только, что о тринадцати верхах. И то неудивительно. Длина стены от вертикали до вертикали (прясло) в каменном храме может быть разной, а в деревянном храме это длина бревна, ее растянуть невозможно. Чтобы увеличить размеры деревянного храма, вы должны ломать его план, он всегда будет изломанным. Понятно почему — чтобы рубить венцы. Это уже дает многообъемность и в итоге «многоверхость». Следовательно, в этой основной идее многоглавия русское зодчество повлияло на греческих архитекторов с самого начала их работы здесь. И к концу XI века эта традиция создала свой, совершенно особенный тип храма.

И вот посмотрите. Мы никогда не сможем создать такого интерьера, который создали греки в VI веке. У нас никогда не получится так совершенно, как в храме на четырех колоннах. Об этом есть великолепное исследование Алексея Ильича Комеча «Древнерусское зодчество конца X — начала XII в.», 1987 года, изд. «Наука».

Все так. Но зато уже в XI веке мы сможем каменный храм поставить в пейзаже так, как никакому греку и не снилось, они того просто не умели. Поразительное славянское чувство пейзажа, внимание к живой природе, безусловно превосходящее таковое у других христианских народов, совершенно особая славянская эстетика определит и особый славянский тип архитектуры.

Какому-нибудь сирийскому, египетскому или греческому аскету могло прийти в голову забраться в пустыню, но ни одному из них никогда не пришло бы в голову выбирать любимое моленное место, как это сделал, например, преподобный Антоний Сийский, у которого любимым моленным местом был круг из двенадцати белых берез. Это мог сделать только славянин, других это не интересовало

А София Константинопольская, гениальнейший интерьер во всей мировой архитектуре, снаружи просто нагромождение объемов. Оно может вызывать уважение, но наслаждаться там нечем, все полностью принесено в жертву внутреннему пространству. Потом архитектура изменится. Византийский храмик X-XII веков уже довольно таки элегантен внешне. Там уже есть фасад. Это красиво. Но все равно никогда не будет такого ощущения, как от новгородского храма, который как драгоценный кристалл помещен в пейзаж и мобилизовал его на себя как оправу. Например, Покров на Нерли — бриллиант, а пейзаж — оправа. И так ведь никто не умел строить. Вот что такое домонгольская архитектура. И уж это-то наследие утрачено не было.

Грабарь, на мой взгляд, был совершенно прав, что при взгляде на собственную культурную историю трудно не заметить, что русские по преимуществу нация зодчих. И так было в любую эпоху, конечно, до разрушения всех и всяческих архитектурных традиций в 1917 году. Есть у нас и великие мастера словесности, есть и великие иконописцы, но опять-таки, если мы будем по вершинам смотреть, судить по Епифанию Премудрому и Андрею Рублеву. А в архитектуре всегда был ровный, высокий уровень, плохо строить не умели. Плохо строить надо было научиться, того надо было достичь.

Политика

И вот, пожалуй, последний аспект, еще одна особенность домонгольской культуры. Я замечал уже, что у своих предков, у одного из предков, у кельтов славяне унаследовали крайне сниженный стереотип государственного созидания. У одних потомков славян он сохранился в большей степени, у других — в меньшей. Русские, чья история началась в XIII веке в необычайно жестких условиях, преодолели его полностью, они стали вполне государственниками. Им это часто помогает, а иногда, к сожалению, мешает, то есть, нам иногда мешает. А вот славяне тем не обладали ни в коей мере. На Руси никогда не было никакой «феодальной раздробленности», потому что государством было только отдельное княжество, а Русская земля была конфедерацией княжеств, в которой иногда появлялся очень могучий лидер в лице великого князя, но то были его личные достоинства, а не его правовое положение. На то многие обращали внимание. Государственники с этим продолжают спорить, но Дмитрий Сергеевич Лихачев остроумно возразил, что странно как-то, что в русской словесности XII-XIII веков мы читаем только непрестанные призывы к преодолению междоусобиц и братолюбию, но никто не приветствует прогрессивную феодальную раздробленность, вероятно, ни одного прогрессивного литератора на Руси тогда не было, все были реакционерами. На самом же деле просто именно так, как конфедерация княжеств единство Русской земли и мыслилось.

И вот во второй половине XII столетия совершается попытка создать единую державу. Это «Владимирские самовластцы», как давно назвали Андрея Боголюбского и Всеволода Третьего Большое Гнездо. Подробно об этом читайте у Ключевского (лекция 18-я его курса,1-ый том). Есть также неплохая книга, этатистская, государственническая, но подробная книга петербургского историка Лимонова «Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории».

Но самое интересное, что эта идея с самого начала была обречена на полное фиаско. Притом они ведь были совсем не последние люди. Андрей — один из величайших князей домонгольской истории, и его сводный брат Всеволод Третий не многим ему уступал, а в чем-то, может быть, и превосходил. Они были выдающимися политиками. Они в то время были самые могущественные князья. Помните образ автора «Слова» применительно к великому князю Всеволоду, который «может Дон вычерпать шеломами своих воинов, а Волгу расплескать веслами»? Это образ самого могущественного князя среди многих людей своей эпохи. Они умели создавать коалиции, им удавалось иногда посадить на тот или другой стол зависимых или дружественных князей. Они влияли на большую политику в Русской земле.

Наконец, у Всеволода была еще более интересная попытка. В 1211 году великий князь Всеволод Третий впервые в русской истории собрал сословное представительство. Термина «земский собор» тогда еще не было. Потому мы забыли, что история русского парламентаризма начинается на 54 года раньше английского. История парламентов, кстати, начинается в Испании, в Королевстве Леон в 1185 году, английский же парламент появился только в 1265 году. Но после тотального разграбления и разрушения середины XIII века долгое время было просто некому собирать представительство. А вот в 1211 году попробовали. О чем это говорит? Все сословные представительства — испанские кортесы, французские генеральные штаты, шведский риксдаг и всевозможные тинги в скандинавских землях — все они собирались с одной и той же целью — целью объединительной. Сколько вы ни будете изучать историю парламентов, вы будете вынуждены со мною согласиться (я долго этим занимался), что парламентарная теория и практика — это теория и практика центростремительная. В 1992 году, в большем зале чем этот (в зале было больше слушателей чем здесь) я довел до сведения соотечественников мрачное предостережение, что если у нас все пойдет по пути раздробления, то будет значить, что нету никакого парламентаризма, а если действительно начнется восстановление русского парламентаризма, то не будет никакого раздробления. И вот в 1991 году в силу этой закономерности мы приступили к тотальному раздроблению, а в 1993 году к стрельбе по собственному сословному представительству в той или иной степени, по собственному парламенту. Это однозначная, однонаправленная закономерность.

В Гражданской войне в США противникам парламентаризма хребет сломали. Нашим школьникам до сих пор врут, что война шла из-за негров, на самом же деле на негров было всем наплевать, и северянам, и южанам. То было окончательное устранение возможности развития Соединенных Штатов по конфедеративному пути. Сторонники крепкой федерации победили конфедератов. Средоточием идеи федерации был, несомненно, конгресс. Да, парламентаризм победил. Парламентаризм всегда сторонник концентрации. Парламентаризм всегда центростремительный, анти-парламентаризм всегда центробежный. Тут все просто. Советские учебники правы, первые сословно-представительные учреждения действительно создавались королями в борьбе с крупными сеньорами ради опоры на бюргеров и низшее дворянство. С этим я вполне согласен, хотя можно предполагать, что инициатива могла исходить наоборот от сословий, в таком случае через парламент низшее дворянство и города опирались на королевскую власть. Но перемена мест причины и следствия тут ничего не изменяет, тенденция остается той же самой.

Так вот, посмотрите, что здесь получается. Даже такая эффективная мера с опорой на реальную силу не может изменить того, чего вообще никто изменить не может, если только Господь не совершит чуда. Никто не может изменить многовековой этнический стереотип. Наследие Андрея и Всеволода все же пригодилось, но пригодилось только со сменой этноса. Славяне ушли из истории, пришли русские. И вот посмотрите, уже в самом конце XIII века, когда, казалось бы, большого разорения больше нету, тем не менее неслучайно именно Владимир признается стольным градом. Кстати, он признается и Ордой, и даже Каракорумом — ставкой великого князя Монголии. Это дало основание историку Нине Яковлевне Серовой, к сожалению, довольно малоизвестной даме из Нижнего Новгорода, назвать это интересное политическое явление — от Андрея Боголюбского до второй половины XV века — «Владимирским предгосударством».

Междоусобицы в XII веке бывали из-за чего угодно, по тысяче причин. А так называемые «междоусобицы» конца XIII века и последующих веков были только борьбой за первенство. Не было спора, будет или не будет единая Россия. Не было никакой борьбы Твери с «проклятыми москвичами» за свою независимость. Была борьба тверичей с москвичами за то, кто будет центром будущей России. Точно такой же была борьба третьей стороны — Суздаля, Суздальско-Нижегородского княжества. Вся борьба шла между тремя линиями довольно близких родственников, каждый из которых стремился построить то, что принимают все и что от них требует народ — единое государство.

Потомки Тверской линии — это, как известно, потомки Ярослава Ярославича, брата Александра Невского. Линия Суздальско-Нижегородская — это потомки Андрея Ярославича, другого его брата. А москвичам посчастливилось оказаться единственными потомками самого Александра Невского, хоть и через его младшего сына, но все старшие линии пресеклись.

Более того, кто бы ни оказывался великим князем — москвич, тверич или один раз нижегородский князь, борьба Владимирского великого княжения с Великим княжеством Литовским и Русским была тоже борьбой за то, кто станет основателем единой Руси, потому что проводниками этой идеи в Литве были те же самые русские люди.

Во второй половине XV века вполне реальным могло быть создание более раннего, чем то удалось Москве, единого Русского государства со столицей в Вильне с Литовско-Виленской династией. На мой взгляд, того не произошло единственно потому (тут мы выходим за пределы нашей темы), что Гедимин и его ближайшие потомки оказались недостаточно надежными людьми в главной созидающей силе — в Православной церкви. В культуре и вероисповедании их мотало из стороны в сторону. Потому церковь предпочла пусть более слабых, но более надежных москвичей. Будь Ольгерд таким же пламенным православным, как Симеон Гордый, столицей Руси стала бы Вильна.

Так что Владимирское предгосударство — это идея, которая не могла воплотиться в домонгольской Руси, но была сформирована в домонгольской Руси, а реализована была впоследствии русскими. На том я с вашего позволения закончу, так как я вышел за границы XIII века. Это финал.

Часть 1/3
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/113bc3dc325a41a09c2a63c6672b79c1

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532