Россия во времена последнего царствования. Часть 3/3  
28 марта 2013 г. в 14:37

Часть 3/3, 30 ноября 1998 года

Что есть «возрождение». Перед революцией Россия была на пороге своего нового, второго возрождения. Коммунистический режим никто не разрушал. Разве царь мешал вам заниматься кооперацией и физкультурой? С 1991 года у нас очередной виток революции. Чем Сталин приносил пользу. Выбор для дураков — или коммунизм, или расчленение страны. У нас нет правых политиков, а есть только «переднелевые» и «заднелевые». Три поколения русских ходят по кругу.

Ну что, дорогие друзья? Так как мы по-прежнему проводим слушания в рамках деятельности православного общества, позвольте перед началом лекции совершить молитву.

Все поют «Молитву Святому Духу» (Царю Небесный):

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Махнач: Прежде чем начать работать, позволю себе сообщить маленькую информацию, не имеющую непосредственного отношения к лекции. Она свеженькая. Я только что приехал с очередного чтения в Союзе православных граждан, где был вместе с главным редактором «Православной газеты» Лебедевым, председателем «Радонежа» Никифоровым и многими другими достойными людьми, в присутствии двух депутатов думы. Один Давиденко, а второго забыл. Были ученые, священнослужители, естественно, был тверской депутат. В общем, Союз действует, существует, слава Богу. Активно противодействует сейчас деятельности с нашей точки зрения абсолютно богопротивной и, конечно же, антирусской Российской организации планирования семьи. Мы требуем перекрыть малейшие источники государственного и регионального финансирования этой организации, предназначенной способствовать дальнейшему сокращению нашего населения.

Более того, 11-13 числа верховная рада Украины проводит совместные слушания со своим Союзом православных граждан и от нас приглашает двух священников и четырех мирян, членов руководства, включая вашего покорного слугу. С удовольствием поеду, давно в Киеве не был. Там тоже много добрых русских людей. Во всяком случае, это совершенно реально. Теперь у нас полная поддержка священноначалия, Его святейшества, который для нас еще и наш епархиальный епископ, и архиереев синода. Так что прошу вас хотя бы содействовать или отзываться по-доброму. Помните о том, что СПС — не партия. И этот союз создавался для тех, кто не желает быть членом какой-либо партии. Непартийное положение Союза позволяет, заметьте, состоять в нем преподавателям и целым учебным заведениям, а также офицерам и священнослужителям, которым возбраняется быть членами партий. Так что мы не только полны благими пожеланиями, но еще и имеем возможность действовать.

Теперь с вашего позволения присяду и начну говорить третью часть лекции-беседы. Сейчас режиссер скажет, правильно ли я сижу, всё ли со мной в порядке как у кинозвезды. Один московский батюшка, которого очень люблю, Артемий Владимиров, грустно сказал про себя однажды: «Кажется, я превращаюсь в поп-звезду».

Так вот, мы встречаемся с вами в третий и последний раз в рамках этого цикла. По окончании буду готов ответить на ваши вопросы, отвечу, что буду читать в ближайшее время. Наверное, буду у вас еще что-нибудь читать. Но этот цикл мы завершаем.

Итак, мы подводим черту. В первой беседе мы рассмотрели с вами, какой путь прошла Россия, русский народ, русское общество за XIX век и начало XX века, что на нем было деструктивного, ведущего к упадку и даже распаду, который состоялся, и к революции. А также, что было восходящего, ведущего к процветанию и духовному подъему и преодолению, естественно, революции. И я надеюсь, что мне удалось показать вам, что тенденций восходящих, чем ближе к нам, тем становилось больше, что начало XX века лучше XIX века и уж тем более лучше XVIII века.

Во второй части я пытался дать картину всей жизни России, не исключая великолепные демографические тенденции, неуклонный рост хозяйства и благосостояния, социально-политические тенденции, которые вели не к разобщению, а к единству, вкупе с повышением уровня просвещения в самом полном смысле этого слова, потому что просвещение в православной России может быть только православным, что вполне естественно. И к этому нас обязывает не только наше вероисповедание, но и вся культура восточно-христианских корней.

И в общем я сказал почти всё. Но мне представляется важным дать предположительную характеристику явлениям, выдвинуть гипотезу, что русский модерн, господствующее направление во всей художественной жизни, выражавшую всю совокупную жизнь русских и России, содержал в себе предпосылки возрождения, обладал потенциалом возрождения. Чтобы выдвигать такую гипотезу, надо обратиться к понятию, а что же такое возрождение как универсальная историческая категория. Ну, в узком смысле этого слова мы знаем возрождение как итальянское возрождение XIV-XVI веков, эпоху блестящего искусства, но и грандиозного разрушения западно-христианских ценностей. Как сказал профессор Артамонов, итальянское возрождение было бы справедливее именовать «вырождением». Но итальянское возрождение было лишь частным случаем. Давайте припомним то, что даже в школе мелькало. Ведь Запад кроме средневекового возрождения знал еще и каролингское возрождение рубежа VIII-IX веков, связанное с созданием державы Каролингов, а потом оттоновское возрождение, связанное с Отто Великим и созданием Священной Римской империи германской нации. А византийская история, которая нам с вами совсем не чужая, а своя в рамках восточно-христианской культуры, знала македонское возрождение в X веке и палеологовское возрождение XIV века. Блестящая книга Адама Меца, переизданная сейчас, называется «Мусульманский ренессанс». И наконец, один из наших крупнейших синологов, китаеведов, академик Конрад нашел тенденции возрождения в китайской истории. Наверняка, можно найти и еще. Более того, подозреваю, что в любой заметной культуре, тем более, в любой великой культуре были эпохи возрождения.

Что у них общего? Что же такое возрождение вообще? После работ Конрада можно не сомневаться, что возрождение есть категория универсальная. Возрождение — это такой культурный подъем, который совершается или, по крайней мере, начинается путем обращения к классической древности, если хотите, к золотому веку. Само собой разумеется, что возрождения не принимаются парламентами, не начинаются монархами, но необходимо некое общественное согласие по следующим тезисам. «Братья и сестры, у нас упадок!». «Упадок, упадок!» — кивает китайскими головами эпоха Тан. «И мы совершим с вами подъем!». «Подъем, подъем!». «Мы обратимся к классической древности, к золотому веку. А золотой век у нас, пожалуй, вот такой…». И, разумеется, каждый договаривается о своем золотом веке. Например, для возрождения македонского или палеологовского золотым веком или той классической древностью, к которой стремились вернуться, была христианская античность IV-VI веков, поистине золотая эпоха плавного перехода древнего мира к средневековому, римского к византийскому с сохранением имени, кстати, сказать. Эпоха жизни и деятельности величайших отцов церкви и, может быть, величайших государственных деятелей, таких как великий Юстиниан.

А для китайца эпохи Тан это был Китай эпохи Хань. Для китайца VIII века это был Китай I-II веков нашей эры. А про христианскую античность ни один китаец вообще ничего не знал. Но возрождение переходит и через национальные границы. Вот многие видные ученые, к сожалению, среди них и академик Лихачев обращали внимание на то, что у нас и возрождения не было, потому что нам возрождать было нечего, потому что у нас не было своей древности. А что собственно было возрождать западным европейцам? Ведь у них тоже своей древности не было. Их культура началась с темных веков IX-X столетия. Они возрождали чужое. И разве Англия обратилась к какой-нибудь своей античности? Ничего подобного! Англия обратилась к итальянскому опыту Ренессанса, но, тем не менее, был же Шекспир. И мы считаем его ренессансным творцом. Да и немцы заимствовали всё или почти всё через итальянское посредство. И французы даже позже немцев сплошь заимствовали Ренессанс, хотя «ренессанс» — французское слово.

Так вот, мы тоже когда-то заимствовали через Византию и посредством нее. Мы тоже получили первый импульс своей ренессансной тенденции, первого своего подъема, обратившись к классической древности в эпоху преподобных Сергия Радонежского и Андрея Рублева через Константинополь. Она для нас тоже была чужой, но мы ее к вящей славе присвоили. В итоге того Андрей Рублев конечно совершенно византийский иконописец, во-первых, палеологовский ренессансный, во-вторых исихастский, то есть в линии святителя Григория Паламы. Но вместе с тем этот русский мастер и выше любого византийского иконописца своего времени, хотя его творчество по отношению к Константинополю вторично. Подхватывать у своих (то есть у византийцев) можно. Иногда можно подхватывать даже у чужих. Итальянское возрождение в ранней своей фазе тоже инспирировано византийцами того же константинопольского, палеологовского происхождения. Они у них всему и учились.

Возрождение можно проходить по-разному. Это зависит от готовности решиться и приобрести. От того, чего мы согласны лишиться, а чего нет, что мы согласны приобретать, а что мы приобретать не будем. Так, крупнейший современный специалист данной эпохи, петербуржец Гелиан Михайлович Прохоров обращает внимание, что на Западе проторенессанс XIV и начала XV века возрождал христианскую античность, а уже позднее собственно Ренессанс начал возрождать и античность языческую. Вот в чем разрушительность итальянского и потом западноевропейского возрождения. Они сделали этот второй шаг, а в Константинополе этот второй шаг не сделали. Ну, а мы уж тем более не совершили это второго шага. Мы остались христианами, мы обращались к наследию христианской античности.

Были еще попытки подобного обращения в конце XV века, в XVII веке, но не столь масштабные, чтобы пытаться и им тоже присвоить ранг возрождения. Кроме того в те эпохи у нас не было сознания, что мы преодолеваем упадок. А в конце XIV века такое сознание было. Чего уж сомневаться, чего уж греха таить, ведь позади был страшный XIII век, распад, расчленение Руси, бесконечные иноземные вторжения. И всё это сопровождалось культурным и нравственным упадком жизни, упадком городов, городской культуры Домонгольской Руси, настолько серьезным упадком, что центром русской культуры в эпоху Сергия и Андрея стал монастырь, в то время как в XII веке он не был таковым. В центре русской культуры были города и только города. А немногочисленные монастыри вполне вливались в городскую культуру. Но не стало тех городов. Много чего не стало. Можете по этому поводу перечитать маленький, но широко известный, часто публиковавшийся памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». Вероятно, до нас дошел только его фрагмент, потому что в нем о погибели нет ничего. Автор до этого не дошел. Но он описывает то, что было вчера, то, что было в XII веке, когда «венгры укрепляли каменные стены городов своих, а Литва из болот своих не показывалась, а немцы радовались, что далеко живут, за синим морем». Потому в XIV веке было, что возрождать.

Так вот, мне представляется, что русская культура рубежа XIX-XX веков, а в ее материальном, зримом исполнении, русская культура модерна, обладала потенциалом возрождения. И для того, чтобы это убедительно показать, я прибегаю к сопоставлению первого русского возрождения и второго, конца XIV века и начала нашего XX века. Давайте посмотрим на их безусловную типологическую близость.

Итак, во-первых, была ли констатация упадка? Да, безусловно. Для XIV века я это уже показал. Тогда все полагали, что русские люди выходят из полосы упадка будущей еще Руси. А для начала XX века это общая тенденция. Неслучайно художника мира искусства идеализируют русский мир, но мир прошлых эпох — елизаветинского барокко или даже екатерининского классицизма. Неслучайно Александр Николаевич Бенуа, немалый художник и крупнейший искусствовед своего времени, выдвигал проект — учреждение императорского министерства культуры, первого в русской истории, кстати сказать, которое взяло бы на себя грандиозную задачу концентрации усилий в воссоздании подлинного большого стиля. Правда, Бенуа он мыслился как некий неоклассицизм. Однако сама по себе идея интересна.

Теперь мы с вами понимаем величие художественного подвига Константина Андреевича Тона, догадавшегося обратиться не только к русскому средневековому наследию, но и к средневековому византийскому раньше, чем кто бы то ни был. Хотя для нас сейчас искусство историзма, особенно архитектура историзма — очень важная часть нашего наследия, на котором нам надо сейчас учиться, которое очень много нам дает, я понимаю, что для тех, кто уже совершенно свободно стилизовал в русской традиции, творчество тех, кто только копировал, только еще изучал, могло восприниматься как упадок. Модерн отвергает историзм. Кстати замечу, что это неизбежно. Если нас ждет возрождение, то оно удастся нам только ценою отказа от советской эпохи, именно в части культурного наследия. Потом где-нибудь в середине XXI века наши потомки вспомнят, что была интересная живопись и первоклассная литература, но любой ренессанс как универсальная категория отвергает непосредственно ему предшествующую эпоху. Без этого условия ренессанс не удается. Считайте это самым серьезным предостережением. Ренессанс в чем-то нетерпим. Раз мы выходим из упадка, мы должны быть нетерпимы ко всему, что связано с упадком.

Итак, обращение к золотому веку. Для XIV века это был Константинополь, который передавал нам образцы христианской античности. А к чему обращался модерн? Мы уже говорили о том, что модерн удивительно многообразен. Достаточно обладать высочайшей общей культурой и вместе с тем владеть художественным методом модерна, методом стилизации, методом романтическим, и твоя продукция, твое творчество, результаты твоей деятельности будут принадлежать модерну. Модерн очень разный. Даже в архитектурном модерне множество направлений и множество местных школ. Что за этим стояло? Как четко охарактеризовать золотой век эпохи модерна? Немного это была античность. И здесь модерн оказался своеобразным и многообразным. Для него было несколько эпох классической древности, несколько, а не одна. Но была далеко не только древность. Немного была античность, которую знали уже лучше, чем в эпоху Ренессанса, когда знали только Рим, а в начале XX века уже знали и Элладу. Немного Древний Египет, и это понятно, потому что вся совершенная многотысячелетняя культура Египта дает искусство каноническое, а модерн сознательно хотел создать канон. И упомянутое мнение Бенуа тоже было в этом ключе — восстановить канон. Безусловно, после Врубеля это и Византия, новый виток интереса. И мы видим в начале XX века восстановление византийской живописи и росписи храмов в соответствии с каноном святителя Фотия, патриарха IX века. Последний крупный фресковый цикл предреволюционной России — это росписи Новоафонского монастырского собора, выполненные в полном соответствии с Фотиевым каноном. И это не одна, а несколько эпох в истории русской культуры. Безусловно, высокое Средневековье, особенно новгородская и псковская составляющие. И затем немного барокко XVIII века и того же века классицизма, ставшего основой неоклассического направления модерна. И всё-таки это четко ограниченный круг. И со всеми этими эпохами работали, стилизуя их и превращая синтетически в единое искусство. Итак, состояние упадка признавалось. Поиски золотого века совершались в обе эпохи (в обоих возрождениях).

Во-вторых. Была ли какая-нибудь хозяйственная база у возрождения? Да, была. В XIV веке она была очень скудной. Но после XIII она должна была бросаться в глаза. Великие князья Владимирские и Московские, начиная с Ивана Калиты, и до похода Дмитрия Донского обеспечили Русской земле сорок лет мирной жизни. Вот откуда, кстати, авторитет Москвы. И после эпохи ужасного разорения материальный уровень возрастал. Конечно, для нас сейчас он показался бы низким и очень скудным. Но всё-таки это было так. И даже ордынский выход, то есть ордынская дань, не разорял больше Русскую землю и совершенно упорядоченно собирался русскими князьями. Безусловно, был хозяйственный подъем. А хозяйственный подъем конца XIX века, превратившийся в бум XX века мы разбирали с вами прошлый раз.

Третье. А народ? Этнология — наука абсолютно строгая. Мы с вами видим демографический подъем в середине XIV века. Русь преодолела с постоянным ростом народонаселения даже чуму, которая наведалась к нам в 40-ые годы. Это очень серьезно, городки вымирали целиком. А в начале XX века демографический взрыв. И если бы мы с вами не предали самих себя вкупе с нашей страной, культурой, государством и государем, нас было бы сейчас полмиллиарда. Но этнология Гумилева подсказывает нам еще один интересный разрез. До конца XIV века русские закончили инкубационный период и входили в этнический пассионарный подъем, то есть в первую фазу, в которой этнос заявляет себя в истории и в которой он практически непобедим. А в начале XX века русские переживают надлом, начавшийся в начале XIX века. Но я уже предположил в первой лекции, что хотя бы стремление к единству, к консолидации показывает, что мы выходили из надлома, мы обладали потенциалом выхода из надлома. Надлом заканчивался, мы должны были выйти в инерцию, но революция сделала это невозможным. И в переходном состоянии мы дожили до наших дней, когда снова должны совершить усилие выхода в величественную, спокойную инерционную фазу. И здесь подходящая параллель, потому что вектор направлен к повышению этнической энергии, которая есть в сущности внутриэтническая солидарность, а не что-то иное.

Четвертое. А в каком состоянии было общество? Общество в эпоху Дмитрия Донского было монолитным. Мало того, что этнический подъем, так еще и исихастское духовное движение, начинавшееся аскетами святой Афонской горы, у нас превратилось в движение сначала за самосовершенствование одаренного аскета, потом любого монаха, потом и мирянина. У нас с XIV века исихазм превратился в движение за совершенствование всего народа. Греки для того были тогда уже стары, а мы-то были молоды.

А насколько мы были готовы к национальной консолидации в начале нашего века, свидетельствуют много факторов. На некоторые из них я указываю. Я указывал вам на социальное значение Столыпинской аграрной реформы, я указывал вам на исключительное значение сборника «Вехи» 1909 года в деле увода от разрушительной деятельности образованного слоя. Напомню вам и еще одну простую вещь. В третьей государственной думе, на мой взгляд, неслучайно второй по численности политической партией стала Партия русских националистов — партия Балашова и Шульгина, умерено правая. А в четвертой думе у нее 120 мест в палате, она крупнейшая партия. То, что партия националистов играет такую роль, есть свидетельство позитивного процесса в обществе, консолидирующих, а никак не центробежных сил.

Пятое. Можем ли мы говорить о политическом подъеме? Как составляющих моментах, которые позволили бы типологически сблизить эти две эпохи. Нет, у нас были и другие политические подъемы в истории, их было много. Однако, давайте посмотрим, насколько это серьезно. В начале XIV века случалось, что русские князья друг на друга ордынцев наводили, что позор. В конце XIII века наш любимейший князь Александр Ярославич Невский надорвался 39 лет от роду, потому что пытался спасть Русь, которая совершенно не желала, чтобы ее спасали. А вот в конце XIV века Дмитрий Иоаннович Донской уже встречает всеобщую поддержку своей политической и военной деятельности, хотя он был менее даровит, чем великий его прапрадед.

А что происходит в начале XX века? У нас был политический подъем хотя бы потому, что и общество и государство, прежде всего в лице государя стремятся преодолеть бюрократическое средостение между государством и обществом, преодолеть тот барьер, который не давал им быть едиными, как в нормальном обществе и бывает. Общество важнее государства, но общество жизненно нуждается в государстве. И должен напомнить вам, что остатки радикальной интеллигенции в купе с чиновничеством есть две социальные группы, прежде прочих повинные в совершении революционных безобразий. И твердо на этом стою. Да, бюрократия, в том числе и высшая бюрократия, в том числе и министры, и председатели советов министров. Но не все, и не государь. Мы видим позитивные политические тенденции.

Шестое. Мы восстанавливали традицию? Было ли обращение к традиции? Был ли стержнем всего здоровый традиционализм? Ну, в эпоху преподобного Сергия он был бесспорно. Конечно, так оно и было. Мы вообще бросились «вывозить» всё, что было возможно, снова из Константинополя. Ну, архитектура XIII века слишком не богата, но вот икона дает блестящую иллюстрацию. Русская икона XII века очень близка византийской, и она снова близка ей с середины XIV века. Ну, для Москвы примерно с правления митрополита Феогноста, в еще большей степени при преподобном Сергии. Это палеологовское возрождение. А между ними XIII век, по иконе которого видно, как иконы ушли от своей культурной митрополии, и, кстати, к значительному ухудшению качества иконописи. Мы ушли в XIII столетии, захватывая начало XIV века.

А что же в начале XX века? Ведь я только что сам сказал, что художественные образцы для модерна разнообразны. И некоторые из них лежат вне христианского наследия. Но, тем не менее, в подтверждение своих слов могу сказать очень много. Мы не только возвращались, мы просто вернулись, уже вернулись в свой культурный ареал, в свою великую восточно-христианскую культуру.

Когда это начал в своих проектах Константин Тон, его не понимал никто кроме императора Николая Павловича, ставшего его основным заказчиком. Но к концу XIX века мы овладели архитектурным наследием Византии. И что интересно. Хотя модерн более русский, чем византийский, мы от него не отказались. Церкви, особенно деревянные, строятся повсеместно в очень русском стиле в начале XX века. Однако типом большого кафедрального собора по-прежнему остается ранневизантийский тип Константинопольской Софии. И последний такой храм закончен в 1912 году. Это морской собор в Кронштадте архитектора Косякова. Он изуродован, но дошел до наших дней.

Нет, мы давно уже не были учениками Византии. С конца XV века уже не исчезнувшая византийская культура, не ее очажки, уцелевшие на Крите и на Афоне, а Русь есть ведущая страна и культурный камертон восточно-христианского мира. Но мы оставляли знак преемства. Наиболее величественные здания в русском мире будут всё-таки связаны с имперской византийской эпохой. Кстати, Косяков строил не только так. Нет, мы не отказались от Византии. А в живописи это видно еще лучше, причем не только в церковной, не только в иконе. В обеих эпохах мы перебрасываем мостик в предшествующую фазу, в предшествующую фазу своей же культуры. Восточно-христианская культура существует с IX века. С IX по XV век ее центр — Византия. С XV по XX ее центр — мы, и больше некому. Значит, и это оставалось знаком нашей культуры.

Морской собор в Кронштадте. Василий Антонович Косяков, 1912.

Морской собор в Кронштадте. Интерьер.

Кстати, побочной стороной этого является имперский характер русской культуры. Для эпохи преподобного Сергия мы еще не могли создавать имперскую культуру, ибо еще не были империей. Есть, правда, одна маленькая деталь, один намек. Есть памятник «Житие Дмитрия Донского», написанное после его кончины, хотя канонизации он дождался только в XX веке, в 1988 году, как вы, наверное, помните. Оно очень многозначительно называется — «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Иоанновича, царя Русского». Заметьте, «царя». Тогда словами не бросались. Это как бы заявка на будущее. Нет еще русского царя, но прообраз русского царя — Донской герой. Заявка на имперское преемство. Завивка православная, потому что империей не мы себя создали, а вселенская православная церковь себе в поддержку. А имперская составляющая русской культуры начала нашего века бесспорна. Она во всем. От строительства Кронштадтского собора до проекта Бенуа. Но имперскость русской культуры начала XX века есть еще в одной черте, в преодолении противопоставления столицы и провинции, в возникновении множества провинциальных культурных центров, потому что имперская культура всегда многообразна. Если нет непохожих друг на друга провинций, то нет и империи.

Седьмое. А был ли духовный подъем? Ну, для конца XIV века, думаю, вопросов не будет, ведь это начало времени, которое называется «золотым веком русской иконописи» и, что, может быть, гораздо важнее, «золотым веком русской святости». Это эпоха, когда на Владимирской, она же Московская, митрополичьей кафедре, один за другим святые. И на Новгородской кафедре один за другим святые. Но это еще эпоха, которая дала нам неимоверное количество преподобных отцов, друзей, сподвижников, чаще всего, или хотя бы личных знакомых и множество учеников преподобного Сергия. Впрочем, некоторые из них были старше Сергия, как преподобный Стефан Махрищский. Можно ли усомниться в духовном подъеме? Или можно ли усомниться в том, что религиозный и общеправославный подвиг совершали русские воины на Куликовом поле? И эта эпоха подъема продлится. Пройдет еще в ее развитие монастырская канонизация русского севера, идущая от Кирилло-Белозерского, Ферапонтова, Спасо-Прилуцкого монастырей, потом Антониево-Сийского. Грандиозное просвещение русского Севера. И оттуда к осознанию себя православным царством. Конечно, колоссальный духовный подъем.

А что происходило в XIX-XX веках, мы с вами видели, как постепенно один философ и один литератор непосредственно обращались к духовному опыту, к прямому опытному православию аскетов, а через пару поколений, во времена преподобного Амвросия уже только очень ленивый не ездил в Оптину пустынь. Ездили все философы, и все писатели. Некоторые ездили тщетно, как Лев Толстой. Но это его трагедия. Даже он ездил. Дважды ездил. Второй раз войти не посмел. Да, конечно, и в осознании себя на уровне философском, гуманитарно-научном, было не меньше подлинно духовного подъема. Николай Данилевский первым попытался найти место Руси в своих культурно-исторических типах. Это его подвиг, хотя в поисках характеристики этого типа он запутался окончательно. Но к рубежу XIX и XX веков наш особый, православный греко-славянский мир уже бесспорен и для Владимира Соловьева, совсем не консервативного, а скорее либерального православного мыслителя. А для веховских авторов обсуждение этого уже нонсенс. Все уже вернулись к осознанию своей культуры. Мы сделали даже больше.

К сожалению, в эпоху преподобного Сергия у нас не было и не могло быть университета. И некому было его открыть и содержать в тогдашней Руси. Мы впервые могли открыть университет только в конце XV века. Но совершили трагическую национальную ошибку, не открыв его, оставив образование в монастырях. А монастырь не может собою заменить университета, хотя конечно монах может быть профессором. Тогда мы проморгали. За это мы расплатились вестернизацией своей науки. Слишком поздно открыли. Ведь первым русским высшим учебным заведением станет Киевская коллегия в 30-ые годы XVII века. А в то время даже преподавать необходимо было на латыни, чтобы прикоснуться к уровню научного знания. И вот посмотрите. Крупнейшая фигура в исторической науке XIX века, Сергей Михайлович Соловьев, безусловный западник. Он патриот, Россию любит, в церковь ходил, наверное, ежевоскресно, наверное, исправней, чем любой из нас, чем я. Но остался западником в свой науке. А уже Василий Осипович Ключевский, его ученик, не западник. А следующее поколение историков, которые начинали работать, обещали быть настоящими восточно-христианскими в смысле оснований их знаний и мировидения, и русскими учеными. То есть, мы действительно стояли на пороге возрождения. Мы для этого готовили, наконец, и свою высшую школу. Да, мы переживали значительный духовный подъем, о других аспектах которого мы уже говорили.

И последнее. Это очень объективные критерии. Но есть один субъективный, однако для меня показательный, потому что больше таких примеров, полагаю, вы не найдете. Я много раз сегодня говорил «эпоха преподобного Сергия», ведь естественно так сказать. Вот сказать «эпоха Дмитрий Донского» будет неверно. Не он олицетворение эпохи, не он центральная фигура. Означает ли это, что преподобный Сергий был святее других? Нет, ни в коем случае. Откуда мы знаем, кто был святее других! Может быть, его ученик и келейник Михей, утонченный аскет, который сподобился видения Богоматери. Может быть, он был еще более высоким святым, чем его учитель преподобный Сергий. Мы просто этого не знаем. А как сравнить Сергия, Кирилла, Ферапонта? Здесь дело в другом. Преподобный Сергий был всенародным пастырем. Явление уникальное. До него не было никого. Это личный дар. Такого сана нет. Как нет сана старца. Но, тем не менее, иногда бывают старцы. Хотя, что еще трагичнее, мы чаще всего встречаем лжестарцев, старцествующих. Есть личные дарования в церкви. Но всенародный пастырь есть всё-таки уникальное явление, которого не просто все слушали, а которого все просили высказаться. Митрополит просил, а возможно и патриархи цареградские просили, не говоря уже о русских князьях.

А был ли у нас потом всенародный пастырь? Нет, не было. Разве мы назовем начало XIX века «эпохой преподобного Серафима»? Нет. Мы скажем Пушкинская эпоха. Пушкин будет наиболее точным олицетворением эпохи. Даже царствование Александра I будет более значительным для историка олицетворением эпохи, чем преподобный Серафим. Но ведь мы почитаем преподобного Серафима не меньше, чем преподобного Сергия. Неслучайно, уже в советское время, в XX век стало принято сводить их вместе в ектинье. Просто в той эпохе не было всенародного пастыря. Может быть, как раз потому, что она не была эпохой возрождения? А в начале XX века в отличие от той эпохи всенародный пастырь был — святой праведный Иоанн Кронштадтский. Он-то точно занимал это место. Второй раз в отечественной истории. Больше никого не было, хотя у нас были замечательные эпохи. И это для меня в еще большей степени подводит к тому, что, скорее всего, я имею право на это предположение. Мы действительно обладали потенциалом возрождения. Весьма возможно, что этот потенциал ускорял, воздействуя на этническое поле, выход русских из надлома. Весьма на это похоже.

Весьма возможно предположить, что мы и должны были тогда совершить это возрождение. И после всего сказанного можно полемизировать с теми, кто считает революцию неизбежной. Одни мыслят рационально: «Ну, Россия прогнила, проклятый царский режим. Или, если даже не проклятый режим, но всё равно прогнила. Может и царь-то хороший, но Россию продали жадным корпорациям западного капитала». Есть такие позиции, такие развороты. А есть и другой подход: «Революция была неизбежна, потому что Россия совершила отступничество или совершала отступничество. И потому она лишилась благословения Божия». Ну, помимо воли Божьей ничего не случается в этом мире для христианина. Однако, я что-то не вижу однозначно явленной воли Божией, когда он даровал России такого умного и благочестивого традиционалистского монарха, такого политического гения, как Петр Столыпин, такого всенародного пастыря как отец Иоанн. Что-то никак не прочитывается. Вот и видится мне, что весы качались около нулевой отметки. И на обе чаши всё время что-то падало. Международные усилия утяжелили революционную чашу. В 1914 году началась война. Я полагаю, что даже в этот момент революция отнюдь не стала неизбежной, ибо 1914 год дал нам национальный, патриотический и даже религиозный подъем. И это видно в документах и воспоминаниях эпохи. Но наследие XVIII века, в смысле непреодоленного западничества, XIX века, в смысле вступления русских в неизбежную для любого народа фазу надлома, ослабления солидарности, наконец, второй половины XIX века, в смысле наличия у нас антисистемы. А если вы посмотрите, что я писал на эту тему, антисистема своими адептами пронизывала и высшие бюрократические слои общества. Таковым был провоцировавший кровавое воскресенье либеральный министр иностранных дел, князь Святополк-Мирский. Отнюдь не одно революционное босячье из последних сил раскачивало Россию.

Я никогда не говорил, что революция в России противоестественна, если исследовать этот вопрос. У нас были шансы на революцию, но были и очень хорошие шансы пройти мимо. И я согласен с Иваном Лукьяновичем Солоневичем, который в «Народной монархии» написал. Простите, не цитирую, пересказываю вам: «Разве самодержец мешал вам строить железные дороги? Не мешал. Торговать мешал? Не мешал. Заниматься кооперацией и физкультурой не мешал. Лишили вас самодержца? Мешают? Вы сами виноваты!»

Но есть и другое соображение. Есть свидетельства неизрасходованности потенциала. Хотя я сказал уже, что модерн был убит, но смотрите сами. В литературе стилистическая принадлежность модерна проявляется труднее, чем в архитектуре и в классических искусствах. И, тем не менее, все, кто писал в русском зарубежье, ну самые знаменитые фигуры из тех, кто начал писать хотя бы юным дарованием до революции, остались в той или иной степени в стилистических рамках модерна. Они чувствуются в строках Ходасевича и тем более в его эстетике, в его критических статьях. У Георгия Адамовича, Георгия Иванова. Даже генерал Краснов как писатель и, на мой взгляд, довольно даровитый писатель, но второго ряда — это модерн чистейшей воды. А что было здесь, в России? А здесь это чувствуется как романтико-фантастическая составляющая Михаила Булгакова, акмеистский, то есть принадлежащий модерну стиль Анны Андреевны Ахматовой. Нет, не был израсходован потенциал. Все, кто из живописцев и графиков остался здесь, из кожи вон лезли писать по-прежнему. Но иногда им не давали. А ведь художнику нужно кушать, семью кормить. Вот и писал Нестеров заказные портреты, кстати, неплохие портреты кисти великого мастера, хотя достаточно бездуховно. Рука не подводила мэтра, но сердце не лежало к этим портретам, а может быть, к портретируемым. Но ведь он продолжал всю свою жизнь писать Сергиевский цикл! И его последняя датируемая работа принадлежит той эпохе, когда он романтизировал монашеский подвиг. В еще большей степени это верно для рано умершего Кустодиева, который вообще не менялся. Как писал, так и продолжал писать.

А что в архитектуре? Ну, запретили модерн. Стилем революции назначили людоедский конструктивизм. Чем талантливее был конструктивизм — а он бывает талантливым — тем более людоедским он был! Посмотрите на здание газеты «Известия» (архитектор Бархин)! Однако модерн прорывался там, где архитектура считалась несерьезной, на периферии. Сейчас в архитектуре его мало осталось. Есть еще дачи 20-ых годов в стиле модерн. Есть дворцы культуры, в частности, можете проверить меня, местный деревянный клуб и вся типовая застройка на железнодорожной станции Няндома, через которую ездят в Каргополь, потому там люди бывают. Это модерн только уже 30-ых годов. В домах отдыха и санаториях тоже не так много осталось деревянных построек, но они есть. Я знаю целый ряд таковых в Тверской области.

Борис Михайлович Кустодиев. Купчиха за чаем, 1918.

Но есть еще и русское зарубежье. Оно русский модерн сохранила. Это церковь на русском кладбище, теперь всем нам известном, Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Это великолепный соборный храм Троицкого монастыря в Джорданвилле в центре Русской зарубежной церкви. Это откровенный и яркий модерн. Это даже скромненькая часовня, построенная в 1930-ом году около стен Изборской крепости, конечно, построенная русским художником. Тогда это была не так называемая «совдепия», а совсем даже «буржуазная» Эстония, кстати, тоже так называемая, тоже мародерствующее государствишко на останках России. Но в нем всё-таки не мешали русском человеку за свой счет построить часовню. Многие из вас ее, может быть, видели. В Белоруссии я видел модерн, продолжающий линию русского модерна, тоже в западных областях, тоже за границей до 1940 года. Никуда не девался, оставался.

А теперь посмотрите на себя и на окружающих. Сейчас модерн нравится всем. Просто всем. От современного безграмотного нового «рашена» до уборщицы тети Дуси. Если новая архитектура не дала всплеска, возрождающего ту архитектурную традицию, то только по единственной причине. Меня спросили о ней недавно мои студенты: «Сейчас ведь уже возможны частные заказы, и что же?» Видите ли, в чем дело. Практикующие архитекторы, те, кто выполняет проекты богатых людей, конечно, не «Шехтели» и не «Кекушевы», но они Кекушеву хотя бы в чертежники годятся. А их заказчики Рябушинскому не годятся даже в дворники! И, тем не менее, модерн нравится всем.

Валентин Александрович Серов. Девочка с персиками, 1887.

Жилой интерьер в стиле модерн

Жилой интерьер в стиле модерн

И первые удачные архитектурные проекты, которые появились в наше время, прямо коррелируют с модерном. Если вы хотите церковный проект, который я считаю блестящим, то зайдите в Данилов монастырь и посмотрите часовенку напротив Патриаршей резиденции и Отдела внешних церковных связей, где совершаются заупокойные службы. Это просто модерн, в котором романически воскрешены образы северного русского зодчества. Для меня это свидетельство многого. Я не могу быть уверен, я ведь историк, а не пророк. Но у меня достаточно оснований для подозрения, что наш нереализованный потенциал у нас не отнят! Я рассказывал вам, как дважды это уже было в отечественной истории, как это было после ордынского запустения и после петровского запустения начала XVIII века. Дважды мы смогли перебросить мостик в свое время из предшествующего времени, с точки разрыва, с точки, где была прервана национальная культурная традиция. И перебросили успешно. И если мы перебросим мостик сейчас, с Божией помощью возрождение настанет!

Благодарю вас, господа! Я готов ответить на ваши вопросы, как всегда, и выслушать возражения.

Вопросы и ответы

Вопрос слушателя: Через 390 дней начало 2000 года. Что нас ждет?

Ответ: К началу XX века русская пресса тоже готовилась, но как курьез. Серьезные люди готовились не очень. Но журналисты готовились всерьез. А уж Западная Европа вся подпрыгивала в ожидании: «Новый век! Новый век!…» Дождались. Ждали и дождались.

Правда, как и сейчас, почему-то астрономически ошибались. Все ждали тогда начала 1900 года, как и сейчас начала 2000 года, хотя на самом деле в 2001 году всё-таки… А вот в конце XVIII века начала XIX века не ждал никто. Никто не обратил внимания. Ждали одну дату — год 1492, потому что истекало 7000 лет от сотворения мира, и ждали с апокалиптическими ощущениями. Причем и у нас это аукнулось, и не с безобидными тенденциями. Это аукнулось нам первой антисистемой, так называемой Ересью жидовствующих. А Западную Европу просто охватил ужас в ожидании 1492 года, но ничего не произошло. Но никогда не ждали круглой даты. Только начала XX века и сейчас начала XXI века. А чего ждать-то? Почему мы должны ждать именно этой даты в календарном смысле?

А о перспективах я старался ответить исчерпывающе в первой лекции. Я считаю, что можно оспаривать очень многое из того, что написано Львом Николаевичем Гумилевым, например, не принимать его концепцию пассионарности. Но возрастные фазы этноса он описал безупречно. Во-первых, потому что не он один это делал. И Константин Леонтьев был его прямым предшественником здесь. А до него еще в начале XVIII века это сделал Джамбаттиста Вико. Очень многие вокруг этого ходили. Да, возраст этноса существует. Это 12-15 веков. Половина срока у нас еще впереди. Все тяжело переносят надломы. И русские сейчас переходят надлом. Наши прямые предки славяне проходили надлом, и им это обернулось всё-таки аварским и затем хазарским владычеством. Но потом была грандиозная Киевская Русь, чья не только культура, но и цивилизация была тогда выше любого Запада. Мы, нынешние, до этого периода нашей истории просто еще не дожили.

И если я прав в своих предположениях, опубликованных в статье «Диагноз», если мы уже в начале века обладали потенциалом выхода из надлома, то сейчас мы выходим в фазу инерции, то есть в фазу высокого культурного уровня. Никто даром из надлома никогда не выходил. Для того надо всегда прилагать усилия. Можно привести много примеров народов, которые не выжили, потому что не преодолели надлом. Гумилев приводил много примеров. Готы, например, вылетели в надломе из своей истории. А какой блестящий народ был! Они ведь первыми из варваров перевили Библию на готский язык. Но вылетели из истории, и в VIII веке не стало готов.

Если мы готовы выживать, то неизвестно, выйдем ли мы из надлома, а если мы проявим волю жить, а предлагающего нам выживать политика или журналиста или нового «рашена» будем в шею гнать, более или менее жестокими пинками, то мы выйдем из надлома. Это точно.

Я преподаватель, как и вы. Я доволен студентами. Эти жить хотят, и эти не потерпят, чтобы им предлагали выживать. Но их же еще воспитывать надо, ими же еще руководить надо. Осмыслить это всё они могут пока еще нашими мозгами, хотя есть очень даровитые ребята. Так что усилия для выхода из надлома всегда довольно тяжелы.

Англичан трясло в революции довольно долго, до смерти королевы Анны, до смены династии, то есть до 1715 года. А это примерно 75 лет. Ну, так нас трясет не намного дольше. У нас страна всё-таки побольше, и с Запада «помогали». Английской революции помогали пуритане из Голландии. Ну, всё-таки то была маленькая внешняя сила. А нашей революции помогал весь Запад, устраняя Россию как грандиозного конкурента. Потому, если наша революция протянется не 75, а 90 лет, снижаясь постепенно во всех фазах, теряя свой людоедский потенциал, то возможно, что выход из надлома рядом.

Мы расплатились множеством жизней. Это правда. Но вот у немцев революции вообще не было. И, тем не менее, для них выход из надлома — это Тридцатилетняя война. Это гибель двух третей всех живших тогда немцев. И ничего. Они потеряли как бы ни больше, чем русские потеряли в XX веке, хотя в XX веке мы самый пострадавший народ. И мы в праве бросать обвинения в грязном шовинизме любому, кто позволяет себе в этом сомневаться. Надо учиться передовому опыту. Очень полезно слышать и знать это на Западе. Восточные христиане потеряли больше всех, а среди них больше всех потеряли русские. А из русских больше всех пострадали великороссы. А кто отрицает это вопреки очевидности и говорит, что больше пострадал кто-нибудь еще, ну например, евреи, тот шовинист, потому что банальная статистика показывает, что это не так. Но не так уж много, чтобы нельзя было сравнить с другими народами. Они же выжили! И живут. Как я уже писал, одной трети выживших немцев хватило на лучшую музыкальную школу Запада, классическую немецкую философию, войну против превосходящего противника в двух мировых войнах и нынешнюю процветающую Германию. И нам хватит, если мы проявим волю жить. Простите, господа, что развернуто отвечаю, но тема стоит серьезного ответа.

Мне однажды смертельно надоели слезы хороших людей, русских, которые Россию любят, за русских болеют, но пристают к нам с состраданиями, что «Россию мы потеряли, навсегда, бесповоротно, что Россия разрушена, и нам бы только клочок какой-нибудь земли сохранить для жилья» (Ксения Мяло), что мы утратили генофонд нации и утратили его безвозвратно (покойный Солоухин). Мне это очень надоело, и я обратился к тому, что было написано до меня. Гумилев привел интересный пример. Год 1380 — Куликово поле. Год 1382 — набег Тохтамыша. Сожжена Москва. Это двойное разорение. Должны были бы всех перебить. Но через 15 лет энергии сколько угодно, и ни один ордынец не смеет где-то рядом болтаться, даже приблизиться не смеет. Больше никто судьбу не испытывает. А почему? А потому, писал Лев Николаевич в «Древней Руси и Великой степи», что, конечно, на Куликовом поле погибали все, и гармоники в первую очередь, но пассионариев там должно было пасть больше всех, потому что они геройствовали. А в 1382 году набег удался, потому что была уборка урожая, Тохтамыш всё великолепно рассчитал, и пассионариев в Москве просто не было. Кто победнее, убирали урожай. Кто побогаче, убирали урожай вместе со своими мужиками. А кто еще богаче, наблюдали, как мужики убирают урожай. А вот субпассионарии перепились и пустили Тохтамыша в Москву, который их частью вырезал, частью угнал в полон, чем и восстановил этнический баланс. Пассионарии вернулись на пепелище и размножились.

Так вот, я построил модель для XX века. Революцию всегда начинают пассионарии, в том числе пассионарная сволочь, а что поделаешь! Пассионарий ведь не этический знак. В революцию погибло много пассионариев, они добросовестно друг друга убивали. Красные, белые, зеленые, махновские, польские, башкирские, разнообразные пассионарии. Естественно, как бывает в революцию, и даже без революции — вспомните горбачевское время — огромное количество субпассионариев всплыло на поверхность. Это естественно, потому что митинг — это их среда. И это было конечно серьезным ухудшением внутриэтнической солидарности. Но революционная толпа вызвала к жизни тирана (Сталина), который сперва перерезал последних революционных пассионариев, а остальные сами убрались от него подальше. Внутренняя эмиграции в советское время была возможна всегда. Отто Юльевич внутренне эмигрировал, когда стало опасно жить в крупных городах. Уехал в Заполярье и стал знаменитостью. А Максимилиан Волошин сбежал в Коктебель и тоже неплохо себя чувствовал. Так вот, сперва тиран резал партийных пассионариев, потом начал в 1930-ые годы массово уничтожать комсомольских вождей и прочую толпу, выращенную революцией, то есть субпассионариев, господа, и восстановил тем самым этнический баланс резней тридцатых годов. Конечно, погибали и вполне порядочные люди, даже святые погибали. Но этнический баланс он восстановил. Следует ли отсюда, что мне нравится Сталин? Нет. Так ведь мне и Тохтамыш не нравится! Я просто говорю о некоторых закономерностях, которые мне удалось сопоставить. А людей, разумеется, мне все равно жаль.

И поверьте мне, что сейчас самые вредные люди те, кто любит Россию, но оплакивают ее могилу. Скорее полезна госпожа Новодворская, которая регулярно раз в месяц появляется на телеэкране и сообщает русским, что они свиньи. После этого огромное число русских людей уже точно не будут вести себя как свиньи, и свиньями не станут. Ей я, правда, тоже не симпатизирую.

Вопрос слушателя: Вот вы говорите — воля к жизни. Но характер у нас какой-то плохой, кидаемся из одного крайности в другую. Какая-то неустойчивость. Только что покончили с коммунистическим режимом, а теперь уже 40% хотят его восстановить.

Ответ: Мы вынуждены жить сейчас в условиях террора СМИ. Но противодействовать ему можно. То, что вы скажете серьезно вашему приятелю, коллеге, не говоря уже, ученику, действует фундаментальнее любого телеэкрана. Правда, ТВ воздействует сразу на несколько сот тысяч, а то и на пару миллионов, но на один день! А то, что выслушал русский человек за чаем или на семинаре, или на конференции от того, кого он знает и кому он доверяет, это не на день, это перестройка мировоззрения.

Не Горбачев разрушил коммунистический режим. Этот режим русским смертельно надоел. И вы сами помните, до какой степени он надоел лет двенадцать тому назад! Но у нас просто украли всё, что было сделано. Мы избавились от советской власти, но номенклатура у нас это украло. Это нормальный разворот, это очередной виток революции. Это кончается всегда плохо, но для тех, кто украл.

Как сказал мой главный редактор, они странные люди, имея в виду и чиновников, и с позволения сказать, «бизнесменов». Они все исходят из того, что Россия может погибнуть, а они сами погибнуть не могут. Хотя на самом деле, вот уж кому я не завидую! Ведь если Россия погибнет, они погибнут точно. Если Россия не погибнет и русские выйдут из надлома, то они погибнут, по крайней мере, социально. Я в общем не кровожадный, я предпочел бы не стрелять и не видеть трупов на фонарных столбах. Я даже никого не хочу ссылать на Таймыр. Но грешен, я с удовольствием подам каждому из них монетку в подземном переходе.

У них всё построено на лжи, но ложь легко разоблачается. Сегодня в Союзе православных граждан мне пришлось развернуто докладывать об очередной лжи, и это будет опубликовано в газете «Радонеж», на радио, в интернете. Уже признано, что это важный вопрос. Но вам изложу кратко. Прежде манипулировали нашим сознанием довольно успешно по простой схеме — «Либо ты патриот, и тогда будь коммунистом, а еще лучше сталинистом, либо ты демократ, и тогда согласись с расчленением собственной страны». И мы в растерянности согласились на расчленение. При этом нам лгали, что русские — это великороссы, что есть какая-то отдельная Украина, что Россия — это Российская Федерация. Нам долго лгали, нам лгали все три четверти века коммунистического времени! Это же не придумали при Горбачеве, это было заложено раньше, давно. Но сейчас эта ложь работает уже плохо. И потому нам подкинули новую очаровательную ложь. Теперь у нас соответственно «левая» оппозиция — это господин Зюганов. При этом он называет свою коммунистическую партию «патриотическим фронтом». То есть, у нас украли и слово «патриот». А правые теперь у нас — это Гайдарчик с Явлинским. Ну, Гайдар — вообще политический труп, по крайней мере, политический маргинал. И если бы не тоталитарное телевидение, мы бы уже забыли о нем. У него нет не только людей, но и денег. Но, тем не менее, раз в две недели его таскают на телевидение, чтобы он нам еще раз почмокал с экрана. Но простите, какие же они правые? Среди так называемых «правых» у нас даже нет ни одного либерала! Одни только радикалы, ну, радикалы-либералы. А радикалы правыми не бывают. То есть, одни левые, и другие левые. Потому я предложил их квалифицировать так: «переднелевые», которые, соответственно, наши рыночники, и «заднелевые» или, если хотите, «левозадние», которые — наш «патриотический фронт», которые красные по-прежнему. А справа-то партий вообще нет.

Уверяю вас, я очень много ездил по стране и не сомневаюсь, что настроение общества совершенно иное, что оно скорее правое, может быть, умеренно правое. Правый потенциал можно и нужно реализовать, его еще можно реализовать. А правый отличается от левого главной установкой. Что важнее всего для любых правых, которые могут быть прогрессивными? Для них сперва традиция, а потом прогресс. А что главное для левых, порядочных левых, которые тоже бывают порядочными? Для них сперва прогресс, а потом традиция. Вот их главная мировоззренческая разниц на самом деле. Потому для меня нынешние социал-демократы уже правые, потому что у них уже почти ничего не осталось от коммунистичности, осталось только социальное государство, забота о неимущих, и так далее. И тут я готов обниматься с социал-демократами. Ладно, это их сфера. Они порядочные люди, дай им Бог здоровья.

Но нам-то с вами лгут, когда говорят, что вот правые набрали столько-то голосов, а левые столько-то! А в каком положении опрашиваемый несчастный русский человек? Хотя русскому человеку всегда будут нравиться правые, потому с этим словом связаны слова «право», «правда» и богослужебный текст «правым подобает похвала». А с левым ассоциируется «загнать налево» и, простите, «сходить налево»

Вопрос о формах власти.

Ответ: Да, начиная со 2 марта злополучного 1917 года, мы ни разу не жили, ни при монархии, ни при аристократии, ни при демократии. Мы всё время болтаемся по кругу искажений. Искажение монархии есть тирания, искажение аристократии — олигархия, искажение демократии — охлократия. Мы попробовали все три! И продолжаем пробовать! Но, как я писал и точно это вижу, монархическая традиция действительно в обществе есть, и демократическая есть. Важно только, чтобы они не были враждебны друг другу. И тогда мы больше не будем болтаться по кругу искажений.

Вопрос слушателя: В народе нету лидера правых.

Ответ: Я с вами не стану спорить. Всё зависит от нашей с вами позиции. Если мы с вами будем исходить из позиции, что ничего нет, то нас, в конце концов, и не будет. А если мы будем говорить твердо, что Русь идет, то все поверят, что она действительно идет. И всё будет, в том числе и возрождение, и блестящее искусство.

Ну, давайте прощаться господа? Тогда помолимся…

Все поют «Достойно есть…»:

Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего.

Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем.

Слушатели после молитвы: Спасибо, спасибо…

Часть 1/3
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/d405dc64dfe7498b920def4470ba926c

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Россия во времена последнего царствования. Часть 2/3  
28 марта 2013 г. в 14:28

Часть 2/3, 23 ноября 1998 года

Чудо, которым была Россия. Когда и почему русские перестали размножаться. Почему в России два раза принимался закон об обязательном всеобщем начальном образовании. Сравнение уровня жизни в России и странах Запада до революции. Где происходил самый большой экономический бум в XX веке. Засевали всё меньше, а зерна вывозили всё больше. Кто сделал Россию сырьевым придатком Запада. Русский — не коллективист и не индивидуалист. Неписаная иерархия предпринимателей в России. Рождение русского модерна. Конец противопоставления столицы и провинции. Новое никогда не борется со старым.

Добрый вечер, дорогие друзья! Вас стало больше.

Я встречаюсь с вами трижды. Первая встреча была неделю назад. Как преподаватель культуры уже очень долгое время, я знаю, насколько важно в любом, даже небольшом курсе или цикле сохранение структуры. Потому еще раз напомню вам исходно заданную структуру. Мы сравнили социальный, социально-культурный, культурный, немного хозяйственный уклад жизни России в XIX веке и в начале XX века. И я позволил себе сделать вывод, что в целом Россия задолго до начала нашего века миновала нижнюю точку развития по нисходящей, перехода к упадку, нижнюю точку своего развития. Почти по всем параметрам мы наблюдаем подъем. Это изменение направления вектора представляется мне самым важным. Сегодня нам предстоит посмотреть, что же представляла собой Россия в начале нашего столетия. Если бы я писал статью в популярный журнал или тем более вел радио- или телепередачу, я бы рискнул украсть название у одного англичанина Мэтью Бэшема и назвал бы сегодняшнюю лекцию «Чудо, которым была Россия». У англичанина чудом была Индия. После этого, через неделю, завершая, я попытаюсь после анализа дать синтез всего сказанного и посмотреть, что это для нас означает, что означал реальный расцвет России в начале XX века, в предреволюционную эпоху, во всех аспектах. Прежде всего, конечно, в вероисповедании, культурно и социально, и что представлял собой потенциал, нами не реализованный, и который, как мне кажется, мы еще можем реализовать.

Итак, Россия в 90-ые годы XIX века представляла собою империю со 125 миллионами населения. Демографическое положение России было безупречным. Есть два опыта экстраполяции. Один сделала группа французских ученых на 50 лет вперед, если не ошибаюсь, в 1912 году. Следовательно, они экстраполировали развитие до 1962 года. Россия должна была в начале 1960-ых годов располагать тремястами пятьюдесятью миллионами. Правда, любой из вас может меня поправить. Россия утратила в своих исторических границах Царство Польское, его польскую часть, и великое княжество Финляндское. Но Россия приобрела территорию с еще большим населением, она приобрела Туркестан в советское время. Туркестан — не часть исторической России, по крайней мере, большая часть Туркестана — не часть исторической России. Потому я считаю, что мы в праве смотреть, сколько мы недобрали населения, сравнивая демографическую картину СССР с Российской империей.

Вторую подробную прогностическую экстраполяцию сделал Дмитрий Иванович Менделеев. Его интересовала картина на рубеже тысячелетий. Россия по Менделееву должна была в наши ближайшие годы располагать полумиллиардным населением. Нетрудно видеть, что обе экстраполяции, оба опыта прогноза практически совпадают. Обратите на это внимание, дорогие друзья, потому как совершенно не имеет принципиального значения, какую часть этого населения мы потеряли в ходе революционных безобразий, какую часть в ходе Второй мировой войны, ибо Вторая мировая война закономерно вытекает из революционных безобразий, и какую часть как не родившихся наших сограждан, не родившихся в силу множества религиозных, социальных и экономических причин. Всё это так или иначе убитые, или косвенно убитые русские люди.

Здесь сделаю маленькое отступление. При обращении к демографической картине часто в наше время звучит ложь. С позиции лжецов дело в том, что русские перестали быть традиционным обществом, и как все общества, переставшие таковыми быть, перестали размножаться. Однако я готов одним единственным примером убить это утверждение бойких журналистов. Мне известно, когда точно демографический прирост мусульманских областей Советского Союза начал обгонять прирост русских областей, под которыми я, конечно, понимаю и Украину с Беларусью, так как их тоже населяют русские люди, хоть их иногда и не так называют. Это произошло только в правление Хрущева, это произошло только в 60-ые годы. Никакая утрата традиционности категорически не проходит. Русская семья выдержала революцию, гражданскую войну, красный террор, коллективизацию и, наконец, Вторую мировую войну. Не выдержала русская семья «хрущобы»! Утрату собственных домов, каковыми до той эпохи располагало большинство русских семей. Потому это тоже социальный прессинг, прямой социально-культурный удар. Тут мне представляется уместным отступление.

Само собой разумеется, принципиально важно, каким было население Российской империи. Были ли то десятки миллионов граждан, или всего лишь десятки миллионов толпы, быдла, если хотите. Социально-политически это были десятки миллионов граждан. Общество граждан отличается от толпы тем, что оно структурировано. Русское общество и все иноверческие и инородческие общества, которые жили в России, были структурированы традиционными институциями. Российская империя очень осторожно относилась к традициям провинций. В частности, у армян продолжал действовать их традиционный судебник Мхитара Гоша. В Лифляндии, Курляндии и Эстляндии — статуты Ливонского ордена, конечно, настолько, насколько они не противоречили законам Российской империи, в Витебской губернии — частично статуты Великого княжества Литовского. И все мусульмане Российской империи управлялись шариатом тоже постольку, поскольку нормы шариата не противоречили Основным законам Российской империи.

Общества эти в основном были структурированы в земства, о чем мы говорили в прошлый раз, или иначе структурированы. Так, безусловно, было структурировано корпоративно устроенное мещанское и в еще большей степени купеческое сословие. Вне всякого сомнения, структурированными весьма своеобразно следует считать области казачьих войск. Итак, это, безусловно, не толпа, но общество с высоким удельным весом самоуправления, хотя конечно недостаточного, чего уж греха таить, в сравнении с русскими традициями XVII века. Это было общество воспитанных людей. Надо сказать, что процессы разрушения церковного прихода, несомненно, наблюдаются во второй половине XIX века в силу резкого возрастания городского населения. Городские низы, выброшенные из сельской местности в рабочие казармы, лишившиеся своего уклада жизни, своих традиций, неформальных связей, довольно быстро лишались и приходского уклада, то есть соседа слева, соседа справа. В отличие от людей образованных, а тем более, в отличие от чиновников их же никто не обязывал ежегодно хотя бы раз бывать на исповеди, как полагалось человеку на государственной службе.

Однако не будем так мрачно смотреть на мир. Во-первых, рабочие казармы — это в основном явление XIX века, а не XX века. А рабочие казармы XX века я еще видел в Москве за Сокольниками. Это двухэтажные дома с весьма просторными квартирами. Я видел такие же рабочие застройки Железоделательного завода в Петербурге, в районе Лиговка. А там, где восстанавливается нормальное житье-бытье, если не семейный дом, то семейная квартира, там постепенно восстанавливается и нормальная религиозная жизнь. Кроме того, это ведь крупнейшие промышленные центры. Напомню вам, что подавляющее большинство населения в малых и средних городах жило по-прежнему в собственных домах. По инерции они так же жили и после революции. Единственный плотно застроенный город-миллионер западноевропейского типа в Российской империи — это Санкт-Петербург. Москва даже и в начале XX века имела обширные кварталы частной застройки. С нормализацией профессионального уровня, с появлением категории квалифицированных рабочих печальная эпоха рабочих казарм естественной уже не казалась, ведь в России нигде не было коммунальных квартир, которые мы по справедливости должны называть иначе — квартирами коммунистическими, так как они именно коммунистическим режимом и созданы.

Хочу отметить, что не только очень многие священнослужители действовали как просветители и миссионеры в рабочих кварталах русских городов. В рабочих кварталах возникали и просветительские центры. Это были православные братства. Представьте себе, это в среде-то русских рабочих добровольно возникали братства, любившие строго уставное, то есть продолжительное богослужение. И мне такой братский храм в Петербурге известен, и он не единственный. Возникали чайные. В начале XX века весьма обширное явление — открытие чайных общества трезвости. Возникали и строились повсеместно народные дома, иногда очаровательной архитектуры. «Народным домом» тогда называлось то, что потом называлось «клубом» и еще позже «дворцом культуры». Причем, они строились в начале XX века во вполне национальной русской традиции.

Было ли это хоть сколько-нибудь образованное население? Еще раз уместно помянуть добрым словом земство вкупе, конечно, с церковными приходами и церковной общественностью, и возвратиться к цифрам. Во втором десятилетии XX века в России ежегодно строится 10 тысяч школьных зданий. Закон о всеобщем начальном образовании принят в Российской империи в 1908 году. Потом его придется принимать еще раз в 1932 году во время ликвидации безграмотности. И это истинная правда. Но вам в школе не ставили должного акцента на причину безграмотности. Для русской деревенской семьи конца 20-ых и начала 30-ых годов — нормальная ситуация, когда старший брат грамотен, а младший неграмотен. Старший успел ходить в церковно-приходскую школу, а младший попал в революцию. Причем, это ведь был не Советский Союз, и тогда показухой не занимались. И в отчете обер-прокурора синода и министерства народного образования честно указывали проценты, которые не достигали цели, потому что писали правду. Эту правду я помню. Перед революцией 87% детей школьного возраста было охвачено школой. Среди мальчиков — 94%. То есть, сказывался глухой провинциальный консерватизм, и где-то девчонок просто не отдавали в школу. Но, 94% — это с народами Крайнего Севера, это со всеми чукчами! Правда, некоторые народы Российской империи ухитрились опередить в деле народного образования даже русских. Например, православных опередили старообрядцы, у них была всеобщая грамотность. Татары, самый высококультурный мусульманский народ, опередили православных. Ну, правда, у других мусульман было хуже. Не забывайте, что во всей Российской империи имамами всех мечетей без исключения были только волжские татары. Так что, картинка-то выглядит очень привлекательной.

А как жило то население? Неужто впроголодь? Известный физик-атомщик, оказавшись заграницей и ставший в конце 60-ых годов «невозвращенцем», а именно господин Федосеев, доктор физико-математических наук, сделал подробное исследование уровня жизни в России. Не знаю, жив ли он сейчас, ведь прошло много лет, и он тогда уже был не молод. Тогда, в начале 70-ых годов я это и прочитал, но, простите, не сохранил копию. Те, кто постарше понимают, что когда в руки четверть века назад попадал журнал «Посев», его прочитывали быстренько и тут же отдавали. Но поверьте честному слову профессионала, я читал внимательно и с максимальным недоверием (!), потому что итоги Федосеева мне, тогда безусловному антикоммунисту, всё равно казались фантастическими. Я следил за каждым шагом его вычислений. Что он сделал? Как можно сопоставить жизненный уровень? Ну, во-первых, есть международная норма. При сопоставлениях стоимость продукта оценивается не в рублях, долларах, франках, а в часах и минутах рабочего времени. То есть, в настоящее время для низкоквалифицированного рабочего США автомобиль обходится в 8 с половиной недель его рабочего времени. Тогда можно сопоставлять. Во-вторых, Федосеев весьма остроумно использовал только усредняемые продукты, взяв для базового сопоставления только небольшое число продуктов сельского хозяйства, промышленности, аренду жилья. Он указал, что сравнивать можно не всё, потому что Брежневу черная икра обходится дешевле себестоимости, а вам дороже, потому что икры в продаже нет, и для больной мамы вы идете за икрой в ресторан и переплачиваете. А вот батон хлеба стоит 13 копеек и вам и Брежневу. Потому батон годится. На этой основе Федосеев сделал четыре цифры, которые я запомнил навсегда. И вам советую запомнить, они вас не подведут.

При принятии жизненного уровня русского гражданина 1913 года за 100 условных единиц, жизненный уровень подданного Великобритании в том же 1913 году составлял только 80 условных единиц. Жизненный уровень британца в 1968 году — 216 у.е., а советского жителя в 1968 году — 53 у.е. У меня не вызвало недоверия, что англичане в 1968 году жили в 4 раза лучше нас. У меня не вызвало недоверия тогда уже, четверть века назад, что мы жили вдвое хуже, чем перед революцией. Но я очень внимательно проверял, чтобы удостовериться, что мы на одну четверть жили лучше англичан в последнем статистическом году перед началом мировой войны, приведшей к революции. Вот вам сопоставление жизненного уровня.

За этим конечно стояло улучшение социальной картины, улучшение положения в обществе, постепенный возврат русских людей в церковь. А в исламские ли мечети или в буддистские дуганы, в данном случае не важно. В купе с повышением жизненного уровня всё это должно было иметь какую-то опору. Что хозяйственно представляла собою Россия начала века? Даже советская литература признавала, что в годы после так называемой «первой русской революции» у нас был хозяйственный подъем. Кстати, я считаю, что революция была одна, она началась на исходе 1904 году и, подозреваю, продолжается сейчас, мы приближаемся к ее закономерному финалу. Она уже почти издохла. Но нам предстоят некоторые усилия, чтобы благополучно и к будущему процветанию преодолеть последний этап. Так вот, на самом же деле хозяйственный подъем начинается не после 1905 года, а в 80-ые годы прошлого, XIX века. То есть, примерно с начала царствования Александра III. Царствование Александра II обошлось нам небольшим, хотя и плавным экономическим спадом, в чем нету ничего удивительного и нет укора памяти царя-освободителя, ведь мы всё-таки отказались от крепостного права, мы всё-таки провели земельную крестьянскую реформу. Это не могло не встряхнуть всю Россию. Кроме того, русские люди любили крепостное право не больше, чем коммунизм. И происходили печальные социальные откаты. Например, заводских крепостных уральских казенных заводов начальство готово было за вполне приличную заработную плату нанимать уже как свободных людей, только бы сохранить квалифицированный персонал. А люди уходили всё равно, потому что им завод надоел.

Так вот, условно лет двадцать великих реформ от начала их в 1861 году до года страшного, до года убийства царя-освободителя, года 1881, — это экономический спад, который сменяется затем захватывающим следующее двадцатилетие, может быть, чуть больше чем двадцатилетие, неуклонным экономическим подъемом. То есть, Россия и русские люди приступили к реализации того, что они приобрели, отказавшись от крепостничества. Это закономерно. Кстати, конечно, тот спад был совсем не таким как сейчас. Даже близко не наблюдалось такого разрушения хозяйства как в наши послесоветские годы. Но с начала XX века в России был не подъем! В России с начала века был хозяйственный бум (!), темпами промышленного прироста превосходящий все три знаменитых промышленных бума, которые мы наблюдали после Второй мировой войны — германский, итальянский и японский. Эти темпы просто никем не достигнуты.

Если вас заинтересует соответствующая цифирь, то я предлагаю вам вот эту книгу — Ольденбург «Царствование императора Николая II». Она издана трижды за 90-ые годы, то есть, она не редкость. Впервые она была издана в 1991 году, то есть, она успела попасть еще в библиотеки. Это не история, а то, что раньше честно называлось «материалами к истории». Любой преподаватель, политик, общественный деятель, тем более, если он православный и русский человек, будет вынужден пользоваться Ольденбургом. Весьма советую.

Есть еще одна книжечка, небольшая брошюрка. Может быть, она есть у вас дома, пошарьте в пыльном углу. Ее издали дважды в начале 90-ых общим тиражом, кажется, в полтора миллиона. Автор: Бразоль Б. Л., название: «Царствование Императора Николая II в цифрах и фактах». Она совсем тоненькая, там просто статистика.

Я добавлю к этим двум книгам только общую картинку. Друзья мои, есть старая печальная шутка. О том, что бывает ложь, наглая ложь и статистика. Недругов у нас с вами много. И они этим пользоваться умеют. И они всегда будут признавать что-нибудь одно, дабы умолчать или солгать о другом. Ну, хорошо. Мы все уже давно знаем, что Россия своим хлебом кормила всю Европу, что суммарный урожай еще в конце XIX века (а при Столыпине он резко возрастал) составлял примерно два миллиарда пудов, из которых треть обычно вывозилась. Это известно. Россия как хлебный экспортёр тогда была равна суммарному экспорту США, Аргентины и Австралии, то есть трех хлебных держав западного мира. Правда, мне удалось застать одну престарелую даму, доктора экономических наук, которая с пеной у рта доказывала, что русские крестьяне хлеб вывозили, а сами помирали с голоду. А я никак не мог от нее добиться ответа на простой вопрос: а разве при государе императоре были «продразверстки» и посылали жандармов отнимать хлебушка у русского мужика? Или мужик был псих ненормальный, который продавал весь хлеб, оставляя себя без хлеба?

Но мне не хотелось бы оставить у вас ощущение, что Россия была только пусть даже и почетным, но «хлебным придатком». Хлебный экспорт России интересно изучать. Очень интересна эволюция вывоза культур. Например, наверняка, вы не знаете, которая хлебная культура, опередив пшеницу, составляла основную часть всего хлебного экспорта в последние предреволюционные годы. А это ячмень, из чего можно сделать выводы, что, вероятно, знаменитое датское, голландское и германское пиво варилось из русского ячменя.

Россия действительно была великой сельскохозяйственной державой, но вывозила отнюдь не одну продукцию земледелия.

Крепостное право сидело не только в помещичьем землевладении, но и в структуре провинциального управления. Русский дворянин часто не был для крестьянина барином, но оставался начальником, ведь были и государственные крестьяне. Поэтому, если свободу от помещика крестьянин получил сразу (в 1861 году), то с начальником сделать это сразу было невозможно. И земство (местное самоуправление) должно было еще развиться даже там, где крепостного права вообще не было. Для крестьян русского севера дворянин был только начальником. В Архангельской губернии практически не было крепостного права. В Олонецкой губернии (нынешней Карелии) практически не было. В Вологодской губернии уже были помещичьи земли, но только в южной части, как и в Костромской. В Ярославской губернии помещичьих земель уже было много. Эти перечисленные губернии есть русский север в отличие от северо-запада.

Так вот что интересно. С ослаблением крепостнического гнета, то есть с развитием земства, постепенно освобождаясь от наследия крепостничества, крестьянин русского севера решительно возвращался к искаженной крепостничеством традиции хозяйствования. Он постоянно сокращал посевные площади. Интересно, не правда ли? И производил в основном кормовое зерно. Братья и сестры, да ведь уже Москва находится в области рискованного земледелия. Что же говорить о Костроме или тем более об Архангельске? Какое земледелие кроме минимального! Как только на крестьянина перестали давить, он стал возвращаться к исконно славянской традиции скотоводства. Он всё свое хозяйство перестраивал на разведение молочной скотины. То был ответ крестьянина на реформы.

Не все, наверное, помнят, что у нас была грандиозная «Северо-Русская ассоциация молочных производителей». Ну, на самом деле они всё производили. Это значительная часть дореволюционного российского кооперативного движения. Интересно, что инициатором и душой ассоциации был прогрессивный помещик и молочный скотовод Верещагин, родной брат живописца. Естественно, в нем участвовали и другие дворяне, те, которые «попрогрессивнее» и «помолочнее», и огромное количество северных крестьян. Так вот, по официальной европейской статистике Россия — второй производитель масла примерно с 1909-10 года. Россия — вторая после Дании. И тут статистика вынуждено лжет. Дело всё в том, что часть русского масла покупали у нас датчане, по своей рецептуре обрабатывали своими травами, которые придают датскому маслу высоко ценимый густой желтый цвет, и дальше продавали уже как датское. Но производили русские больше масла, чем даже знаменитые датчане.

Вывозили мясные туши, вывозили птицу, вывозили яйца. Как вывозили яйца, я, честно говоря, не знаю и не могу смоделировать эту часть нашего экспорта. Дело в том, что яйца хорошо сохраняются, и их можно вывозить не рефрижераторными вагонами, но они, извините, бьются. А их надо несколько раз перегрузить. Но, тем не менее, это факт, на который указывают книжки, на которые я обратил ваше внимание.

Но Россия не была и не может быть признана чисто аграрной страной даже с поправкой на животноводство. Я могу сказать, чем Россия не была, но чем Россию сделал коммунистический режим. Россия никогда не была сырьевым придатком Запада. Да, конечно, то, что сделали с нашей обрабатывающей промышленностью современные наши «воришы и нуворишы» (не моя шутка), превосходит советские достижения в несколько раз. И всё-таки акцент на экспорте нефти и газа был поставлен уже брежневским режимом и впоследствии только усугублялся. Конечно, Россия вывозила сырье. Любая добывающая страна будет вывозить сырье. Но Россия вывозила сырье и ввозила сырье. Например, Россия вывозила коксующийся уголь и ввозила из Англии белый кардиф, уголь, который у нас не добывается. Однако, заметьте, весь предреволюционный период объем производства керосина, единственной фракции, которую я нашел в статистике, постоянно опережает рост добычи нефти. То есть, Россия шла от вывоза сырья и даже от широкой внутренней продажи сырья частным лицам к продаже обработанного продукта.

Россия, конечно, вывозила лес. Было бы смешно, если бы мы не вывозили лес. Однако я не нашел ни одного утверждения, что мы когда бы то ни было при этом губили бы лесные массивы. То есть, лесопромышленники лесопромышленниками, а офицеры его императорского величества корпуса лесничих были не в том же положении, что несчастные лесничие советского времени. И при них разворовывать лес не проходило.

Но Россия была и промышленной и промышленно-экспортирующей страной. Нет, я не стану утверждать, что Россия активно вывозило станки и машины. То есть, вообще говоря, вывозила. Мы очень многие сами изобретали. Но ввозила по-прежнему больше, особенно германской продукции, вне всякого сомнения.

Россия была грандиозным экспортером текстиля. Весь Китай практически был захваченным рынком сбыта русского текстиля. Даже Владимир Ильич Ульянов (Ленин), причем в раздражении, как всегда, когда он признавал наши заслуги, обложил в одной из своих статей русский империализм «ситцевым». Причем агенты наших крупных текстильных предприятий специально ездили и узнавали, каковы вкусы и каким будет спрос. Изучался рынок в различных китайских областях. Наш текстиль попадал даже в Индию, конкурируя с английским в этой крупнейшей английской колонии. Такова хозяйственная картина. При этом, указывая на передовые отрасли промышленности, я хочу отметить, что химическая промышленность России приближалась к таковой США, автомобильная не уступала французской, авиационная — немецкой. Конечно, удельный вес авиационной промышленности был тогда везде весьма не велик, да и автомобильной не слишком велик. Однако это указывало на хорошие тенденции. Первый русский автомобиль инженера Брезе был показан на Нижегородской выставке в 1896 году. Первый автомобильный конвейер запущен 1908 году на знаменитом рижском заводе Руссо-Балт. К тому моменту уже 6 или 7 семь заводов производило автомобили, но мелкосерийно. Мне довелось посмотреть, но к сожаленью, я не сохранил точных примеров, наблюдения наших современных историков автомобилестроения. Они отмечают, что русское автомобилестроение в плане введения организационных и технологических новшеств, в среднем от таких крупнейших заводов как Форд и Бенц, отставало, но на 1-2 года.

И здесь хочу обратить ваше внимание вот на что. Современный исследователь русского хозяйства Платонов отметил, что хозяйственный бум был достигнут примерно теми же средствами, что и бум в Японии, а именно широким использованием зарубежных конструкций и технологий и максимальным использованием национальных традиций хозяйствования. Ну, правда, не таким тотальным заимствованием, как в Японии, которая весь свой бум построила на зарубежных конструкциях и на половину на зарубежных технологиях. Сказать такое о России было бы несправедливостью. И всё-таки широким использованием конструкций и технологий. На Западе не верили, что мы построим в предполагаемые сроки Транссибирскую железнодорожную магистраль. Мы построили. На чем? На использовании артелей, нашей хозяйственной национальной традиции. Она была построена в категориях артельного найма. Никогда ничего подобное в России уже не повторялось, потому что последующий режим, как известно, предпочитал не артели нанимать, а обходиться большим количеством заключенных. Это и было использование национальной традиции, национальной социальной традиции, если хотите, кооперативно-социалистической. И в таком случае я не буду против слова «социализм». Но когда я слышу, как одни доказывают, что русский есть коллективист, а потому долой Запад, а другие кричат, что русский опять-таки коллективист, и потому мы должны индивидуализму учиться у Запада, я всегда буду готов возразить, что это не правда. Это видно в истории русского хозяйства. Русский — не индивидуалист и не коллективист. Русский — корпоративист! И его стезя — это община, кооператив, артель, товарищество, в том числе и крупных предпринимателей, любое, что очень хорошо доказывается историей предреволюционной России.

Итак, мы развивались, заметьте, в собственном ключе, мы развивались в своей системе ценностей. Иногда указывают, что у нас был высокий уровень участия иностранного капитала. Кстати, иногда это приводят в пример и сейчас, подчеркивая, что тогда широко использовали западные инвестиции, без чего и сейчас никуда, без чего жить невозможно. Мы принимали западные инвестиции, это правда. Но я не мог бы согласиться с тем, что русское хозяйство было порабощено иноземным капиталом.

В России вплоть до революции сохранялась неписаная социальная иерархия предпринимателей. Причем сейчас мы видим нечто ей абсолютно противоположное. Делец первой категории был в среднем всегда промышленником. Купец был дельцом второй категории. И только к третьей категории соглашались отнести банкира, да еще часто с пренебрежительным прозвищем «процентщик», вам известным из классической литературы. Старуху-процентщицу помните. А сейчас всё наоборот. Мы видим процветание банков, качающих деньги из воздуха, дикую торговлю и остатки совершенно социалистической, ни в коем случае не частнопредпринимательской промышленности. Сейчас всё наоборот! На этом пути, разумеется, Россия никогда к промышленному расцвету не придет, потому что он просто нарушает национальную систему ценностей. Русский национальный капитал с участием русских немцев и мусульман занимал практически всю промышленность. Торговый капитал включал часть иностранцев, кстати, и азиатских иностранцев. Вообще среди торговцев в Российской империи было очень много мусульман и христиан Кавказа. Ну, это национальная склонность характера (с улыбкой). А вот среди банкиров действительно иностранцев и наших инородцев было много. Причем, этот процесс начинал преодолеваться, и довольно своеобразным способом. Крупные семейные или родственные корпорации промышленников начинали открывать свои дочерние банки, например, банк Рукавишниковых в Нижнем Новгороде или банк Рябушинских в Москве.

Вот вам хозяйственная основа того русского чуда. И это чудо не замедлило выплеснуться грандиозным культурным расцветом. Ну, смотрите сами. Начиная где-то с Сумарокова, а отнюдь не с Пушкина, у нас постоянно существует блистательная литература. Неслучайно русскую литературу начала нашего, XX века назвали Серебряным веком. Известно, кто назвал, — Анна Андреевна Ахматова, а название придумал по ее просьбе ее сын — Лев Николаевич Гумилев, один из моих выдающихся учителей, исходя из сравнения, что если Пушкинский век — Золотой, то уж этот — точно Серебряный. Почему? А потому что нету второй такой мощной полосы лирической поэзии, нету такого расцвета грандиозных поэтических имен как в конце XIX и в начале XX века, хотя литература всегда была прекрасна. Но если мы сравним художественную прозу, то получится, что как раз в предреволюционные годы она выглядит не так убедительно. Заканчивается творческая биография Толстого. Заканчивается биография Чехова. У Бунина только начинается. Даже и не начинается, никто не успел заметить. Начинается у Ивана Сергеевича Шмелева.

Проза будет не так блистать, но поэзия будет выглядеть поразительно. Причем поэзия на редкость близкая художественным стилем к господствующему стилю эпохи. Это уже интересно. Русская культура в начале XX века снова приобретает стиль эпохи, снова приобретает национальный стиль, который конечно менее заметен в классических искусствах, чем в архитектуре. Но архитектура всегда четче выражает стиль. Еще менее заметен в словесности, но будет заметен везде, в архитектуре, в театре, в театральной декорации, абсолютно и безупречно в искусстве книги, в других искусствах. В графике и особенно живописи, не покрывая всей совокупности художественных явлений, но доминируя. В изящной словесности, ну может быть, оказавшись наиболее ярким художественным явлением, наиболее ярким стилем. В музыке заметно, безусловно. Это модерн. Стиль русской культуры предреволюционной эпохи называется стилем модерн. К настоящему моменту по нему существует весьма обширная литература. Рекомендую вашему вниманию прекрасный, хорошо и обосновано подготовленный альбом «Русский модерн» (Е.А. Борисова, Г.Ю. Стернин), книгу Дмитрия Владимировича Сарабьянова «Стиль модерн». Рекомендую всё, что было опубликовано блестящей исследовательницей архитектуры и популяризатором эпохи Евгенией Ивановной Кириченко. Ну и сейчас вы уже много чего найдете, даже и мою статью, которая появится в первом номере журнала «Новая Россия» за следующий год.

Что это означало? Название стиля условно. Но совокупность художественных явлений, определяющих модерн, не условна. Название, безусловно, не соответствует ничему, кроме некоторого сопоставления с предшествующим временем. Новая эпоха. Art Nouveau (Новое искусство), говорили во Франции и особенно в Бельгии, где модерн был поинтереснее, чем во Франции. В Австрии и кое-где в Германии его называли Jugendstil (Молодой стиль), иногда еще по латыни Ars Nova. А у нас — модерн. То был стиль, который радостно ворвался в эпоху, и, как показалось всем, начал бурно отвергать всё, что было перед ним. Начал он с настоящей революции. И как на это покупались некоторые авторы! Делали из модерна эдакого предшественника революции и радостно проповедовали эту линию. На самом деле, причина этому была в самой архитектуре. Была она и в живописи, но в архитектуре она будет одна, а в живописи другая. А в литературе — совсем даже третья. Всё по-разному. Но по причудливым, трудно уловимым закономерностям или по воле Всевышнего Творца это образовало внутреннюю противоречивость.

Итак, архитектура. Еще в конце XVIII века сворачивают от слепого подражания античности к романтизму. И он, кстати, подает некоторую эстафету к будущему модерну, который тоже романтичен. Но тогда романтизм стилем эпохи не стал, не смог, не победил классицизм. Одновременно на смену классицизму и романтизму приходит историзм, работа в исторических стилях. На этом пути зодчие вызывают к жизни историю архитектуры. История русской архитектуры сложится только в конце XIX века. Тогда начнет складываться и история византийской архитектуры. И вот тогда зодчие могут построить всё! Сходное явление было и на Западе, как высший шик. Всё, что хочет заказчик! Хочешь готический вокзал? Будет тебе готический вокзал, причем, он будет более готический, чем любой готический собор! Хочешь баню в мавританском стиле? Сделаем тебе баню в виде турецкой мечети. Хочешь русский особняк а-ля XVI век? Получишь XVI-ый. А-ля XVII-ый? Получишь XVII-ый. Краснеть не будем. Всё знаем, всё умеем. Всё воспроизводим. Это совсем неплохо. Но этот путь в коне концов загнал зодчих и заказчиков в тупик. По двум причинам. Во-первых, они оказались настолько связанными историческими стилями, что это сковывало архитектурную фантазию. Это в романтизме можно всё. В нем готика, например, может только померещиться, но всё равно видно, что это XX век. А в историзме надо сделать всё точно. И во-вторых, архитектура не может быть нефункциональной. А функциональность всё-таки давила, ведь в истории всё-таки не было готических вокзалов, и византийских сталелитейных заводов тоже не было. И вот это внутреннее противоречие просто ловило, защемляло зодчих конца прошлого XIX века.

И они начали искать обходы и выходы из этой ловушки. И обратились к романтическому приему стилизации, вернулись немного назад. Но романтизм — это стилизация до историзма, то есть, когда плохо знали стили, даже романский, даже готический. А модерн есть стилизация после историзма, на фоне свободного владения материалом, когда чувствуешь себя уверенно до виртуозности.

Одними из первых, а можно считать, что и первыми были художники Мамонтовского или Абрамцевского кружка. От их работ, которые сейчас надо смотреть на выставке в Третьяковской галерее в здании на Крымском валу, посвященной Васнецову и его кругу, сохранились архитектурные студии. В частности виден их интерес к средневековой книжной миниатюре. А как изображал храм средневековый миниатюрист? Он его изображал так, что у него на одном листе храм сразу видно с трех сторон, включая интерьер. На первый взгляд кажется, что это наивный детский рисунок. Но если вы вдумаетесь, всматриваясь в средневековую миниатюру, вы увидите одну интересную вещь, что она невероятно информативна, что иначе передать невозможно, что они сразу много сообщали об архитектуре, изображая ее на листах Евангелия, например, или на листах Апостолов, исторических хроник и так далее. Как они добивались этой компактности, емкости, этой информативности? Они добивались этого стилизацией. Путь средневекового миниатюриста есть путь стилизации. И вот наши художники насмотрелись и начали стилизовать. В итоге в 1881-1882 годах появляется маленькое, но великое здание, навсегда оставшееся на рубеже эпох, открывшее новую эпоху. Это Абрамцевская церковь Спаса Нерукотворного. Конкурсный проект на семейном конкурсе мамонтовских художников выиграл Васнецов. И Поленов, признав его превосходство, снял свой проект. По эскизам Васнецова строил архитектор Самарин. Иконостас был сделан по эскизам Поленова. По крайней мере, половину икон написали художники Мамонтовского кружка. И все члены семьи участвовали. Как Васнецов в одном из писем сообщает, «наши дамы стали заправскими каменотесами». Госпожа Мамонтова, Елена Дмитриевна Поленова резали детали для окошек этого маленького храма.

Надеюсь, в Абрамцеве вы все бывали. А бывать там надо обязательно. Убежден, что если живешь в Москве, то не реже, чем раз в 3-4 года надо подышать воздухом. Такого русского места почти нигде больше не сыщешь. Ну, желательно всё-таки в летнюю половину времени, потому что церковь открыта с мая по сентябрь, и надо видеть ее интерьер. В ней теперь бывают богослужения, но это музейный, приписной храм, которым он всегда и был. Прихода там никогда не было. Был усадебный храм, а теперь это храм сотрудников музей Абрамцево.

Так вот, посмотрите на этот первый шаг. Пройдет десять лет. И в 1892 году к стене, к северному фасаду церкви будет пристроена надгробная часовня. Скончался Андрей Мамонтов, сын Саввы Ивановича. Если церковь — провозвестник модерна, то часовня уже безупречно соответствует стилю модерн, даже всеми линиями своей изразцовой главочки.

Итак, это был один путь, путь изучения нашего отечественного средневекового наследия, неоромантический путь, путь стилизации, но обращение к собственной традиции.

Санкт-Петербург, Каменный остров. Дача Гаусвальд. В.И.Чагин, В.И.Шене, 1898.

А Запад романтизировал своё. На Западе модерн начинает Англия, конечно. Черты модерна в Англии начинаются намного раньше, чем это станет заметно в любой другой стране. Еще в конце первой полвины XIX века черты модерна усматривают в творчестве прерафаэлитов. В эстетических трудах Вильяма Морриса. Там всё раньше. И тем же самым методом — путем стилизации. Там стилизовали и романтизировали английский дом, загородную ферму, позднеготическую постройку. Это вторая линия, которая к нам пришла из Англии и немножечко из Швейцарии, где модерн был английского корня. Это перенесение на русскую почву раньше сложившегося европейского модерна. Вот этот ранний, западный модерн выглядит частенько чуть ли не отказом от национальной традиции, хотя это несправедливо. Так застроен особняками Каменный остров в Санкт-Петербурге. Работы архитекторов Чагина, Мейера, Шене. Эта застройка настолько удачна, что русскую кинематографическую версию Шерлока Холмса снимали в основном на Каменном острове. И получилось так удачно, что англичане купили ее в прокат. А англичане — снобы. Они, если на Англию не похоже, покупать не станут.

Санкт-Петербург, Каменный остров. Особняк Фолленвейдера. Р.Ф. Мельцер, 1904-1905.

И третья линия, в которой сложился архитектурный модерн, начинается в том же в 1892 году, когда была построена часовня при церкви в Абрамцеве. Василий Дмитриевич Поленов строит загородный дом в своем имении «Борок», которое мы теперь называем «Поленово» (музей-заповедник художника). Он только что купил эту усадьбу, между прочим, за гонорар за одну картину. Правда, заплатил гонорар сам государь император Александр Третий за «Христа и грешницу». Поленов купил Борок и стал отстраиваться. Дом построен по его проекту. Он участник всех архитектурных игрищ Мамонтовского кружка. Что он делает? Что собою представляет этот дом? А это тоже стилизация, но это русская фантазия на темы английского загородного дома. Он обрусел уже окончательно, но историк архитектуры угадает, что это идет от английского коттеджа, от английской фермы. Вот вам, пожалуйста, три составляющие архитектурного модерна.

Зодчие почувствовали, что их загнали в тупик, и резко произошел вот такой всплеск. И 90-ые годы прошлого XIX столетия — это уже модерн.

Санкт-Петербург, Каменный остров. Дом В.М. Бехтерева.

Санкт-Петербург, Каменный остров. Особняк Клейнмихель. К.К. Мейбом, К.Г.Прейс, 1911-1912.

Василий Дмитриевич Поленов. Христос и грешница (1888).

В живописи происходит нечто другое. Живопись в рамках модерна избавлялась от «передвижнического реализма», скомпрометированного плакатностью, антигосударственностью, даже антиобщественностью. Несчастные художники XIX века были убиты бородатым Стасовым, как я уже сказал, но на рубеже веков русская живопись от этого наваждения освободилась. И модерн в живописи очень разный. Мы видим, что Нестеров — это модерн. Казалось бы, что пейзаж Нестерова такой передвижнический (то есть реалистичный), но он всегда немножечко ирреальный, любой пейзаж, даже русский, даже северный. Посмотрите «Видение отроку Варфоломею» (1889-1890). Всегда немножечко фантастический! У Нестерова пейзаж всегда стилизован. Он никогда не написан с натуры примитивно натуралистически! Вот и здесь модерн прошел. Если вы посмотрите на линии стволов его березок, в том же «Великом постриге» (1898), в «Пустыннике» (1888-1889), вы увидите, что это линия модерна. Необычайно изящная, немного напоминающая линию падающей воды.

А стилизация сказочного мира на темы русской дворянской усадьбы художника Борисова-Мусатова — это тоже модерн, только другой. Сарабьянов прав, когда отмечает, что модерн очень разнолик и предлагает к нему относиться не так, как мы относимся к другому стилю. А к другому стилю мы относимся вот как. Например, есть предмет, произведение искусства. И мы смотрим, соответствует ли он вот этому требованию. Да, соответствует. А вот этому соответствует? Да. Ну, если всем требованиям соответствует, значит это классицизм. А с модерном мы вынуждены поступать иначе. Смотрим. Вот это похоже на вот это. Значит, это модерн. А вот это похоже на вот это. Да, значит, это модерн. Вот это — необарочный модерн, а вот это — неоклассический. А вон тот — национально-романтический модерн. Модерн необычайно многообразен, но его романтизм всегда остается. И стилизация как художественный метод остается.

Я уверен, что появятся еще глубокие работы, которые исследуют модерн в литературе. Литературный модерн переживет революцию. Он будет занимать очень много места в русской зарубежной литературе. Здесь он оставит свой след среди лучших литераторов, которые никуда не уехали, в творчестве Булгакова и Ахматовой, хотя и в разной степени. Символизм для меня — это еще не модерн, хотя он туда ведет. А атмеизм вполне модерн. И наиболее эталонный в моих глазах поэт модерна — Николай Степанович Гумилев.

Михаил Васильевич Нестеров. Видение отроку Варфоломею (1889-1890).

Можно видеть модерн в музыке. Стравинский — совсем модерн, и здесь не может быть спора. Но мне представляется, что и Рахманинов обнаруживает превосходные черты, причем именно национально-романтического модерна.

Модерн освободился на том пути, о котором мы говорили, от подражания, освободился от ордера, от традиционных элементов украшения, от декора здания. Модерн освободился от наследия живописи XIX века, от стасовщины. Модерн освободился от так называемых элементов «критического реализма». Точнее, в XIX веке был просто реализм, а критический реализм составлял не лучшую его часть.

Казалось, что после блестящего расцвета раннего модерна, свободного полета архитектурной фантазии, он оторвался от всего. Но модерн тут же вернулся после одного такого витка к традициям. Это доказывает мне его правоту и оправданность, доказывает, что модерн был стилем эпохи и был нашим национальным стилем. Он широко применяет майолику — русскую национальную традицию. И мозаика тоже возвращается. И любит галереи — наш национальный вкус. И самостоятельные монументальные крыльца. И разновысокой объём, а ведь мы так строили еще в Домонгольской Руси!

И всё-таки после такого прорыва с откатом от вчерашнего дня, то есть от историзма, в работах Кекушева, Шехтеля, которых-то все знают, всё это вытесняется в 1908-09 годах национальным модерном. И он разный. Его немного в Петербурге, это — необарокко. Его много в Москве, это — неоклассическое направление модерна. Например, наш лучший Киевский вокзал, Музей изящных искусств императора Александра III, здание Купеческого собрания в двух шагах отсюда (театр Ленком). Основными в работах множества зодчих становятся национальное и национально-романтическое направления модерна. Даже у Шехтеля это было: Ярославский вокзал и Выставка в Глазго. Но есть великолепные зодчие, которые работали только в национальном модерне. Это Соловьев, Щусев, Покровский и много других.

Михаил Васильевич Нестеров. Пустынник (1888-1889).

В то время повсюду строится столько церквей, а еще больше дач, что вы еще сами можете их поискать. Практически все церкви выдержаны в национальном модерне. А уж дачи-то естественно к нему тяготеют. К сожалению, эта эпоха была настолько национальной, что увлеклись деревом. А в последующие эпохи революционного безобразия нетрудно было всё это дерево разобрать. Потому в Москве, например, мы можем видеть с вами только три деревянные церкви в модерне, довольно близко друг от друга в Замоскворечье: Иверской общины сестер Милосердия, Марфо-Мариинской общины сестер милосердия и всем известная церковь Вознесения в Сокольниках. Она стоит на видном месте. И это всё. А возводилось их очень много.

На железных дорогах тоже начинал господствовать национально-романтический модерн. Был колоссальный расцвет, достигавшийся путем обращения к классическому наследию, и большая часть того наследия была наследием национальным. Запишите, это очень важно.

Посмотрите, насколько модерн разный. Сколько в нем направлений. Рижский модерн не похож на петербургский, хотя и тот, и другой мрачновато балтийские. А петербургский совсем не похож на московский. А самарский — совсем другой. А есть томский модерн, деревянный. Это лучший город, сохранивший множество восхитительного деревянного модерна в нашей стране.

Киевский (до 1934 года Брянский) вокзал в Москве. Владимир Григорьевич Шухов, 1914-18.

Дебаркадер Киевского вокзала в Москве. Владимир Григорьевич Шухов, 1914-1918.

Деревянный модерн в Томске

Он везде разный. Хочется пошутить в духе рекламной компании: «Модерн на всех континентах!» Во всех концах Руси Великой, да, безусловно. В некоторых провинциальных городках находишь модерн как исключение, как в Торжке, городе вообще-то классическом, или в Галиче Костромском. Там чудная постройка на Торговой площади, изначально она была то ли магазином, то ли трактиром, но она одна там. А некоторые города в модерн явно влюбились. Мощный след в Ростове Ярославском, где вы были все, но смотрели, наверняка, только центр, только ансамбль собора и архиерейского дома, ну, может быть, еще один другой монастырь. Как правило, никто не обращает внимания на ординарную застройку превосходного модерна. Причем, в Ростове встречаешь и ранний, чистый модерн, и национально-романтический, в котором выстроена монастырская гостиница, и неоклассический.

Для меня это всё очень важно, это — воскрешение имперской и вместе с тем антибюрократической, то есть антипетербургской традиции России. Под натиском модерна в России исчезает парадигма столица-провинция, противопоставление столичной жизни и провинциальной, которая шла, конечно, из Петербурга. Полностью его никогда не удавалось реализовать. Мешала Москва, оказавшаяся со второй половины XVIII века и до сих пор в промежуточном положении. Старая столица всегда была отличной и от Петербурга и от провинции. Но эта ситуация разрушается XX веком. Это противопоставление сходит на нет. Начинается новый русский расцвет, грандиозный подъем. И тут уже сияет целая радуга мощных центров, городов, которые были промышленными, торговыми, университетскими, издательскими центрами. Они имели свою живописную школу и создавали свой превосходного качества музей, как Саратов. Ни у кого уже язык не поворачивается назвать провинцией Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Томск, Одессу… Подрастают и другие центры.

Деревянный модерн в Томске

Москва в очередной раз обгоняет Петербург и значит решительно больше, чем Петербург. Но хотя москвичи строит и за пределами столицы, заметьте, что в самой Москве строят самарец Зеленка и ярославец Поздеев. Кончилось провинциальное отставание! Кончился петербургский, бюрократический период. Не было противопоставления столицы и провинции до Петра I, и оно исчезло в начале XX века. Вот картина существования этой русской культуры. Она оставила свой след.

Во многом хранителем этой русской культуры были наши белогвардейцы, наши эмигранты первой волны. И они очень много для нас сохранили. Что-то во вкусах, то есть в своих семейных собраниях и укладе жизни, а что-то в своем творчестве. Ведь русская литература всё-таки в 1920-ые годы больше существует за границей, чем у нас в России. Какой-то след оставили и здесь.

Революция пошла по другому пути, революции нравилось другое. Но сразу нельзя было устранить всё, что набрало такой мощный темп до революции. Стилем революции стал «авангард». Его наименование в архитектуре — «конструктивизм». Архитекторов модерна сразу лишили заказов. Вот вы можете ответить мне, в каком году барокко сменяется классицизмом? А в каком году готика сменяется ренессансом? Бред, правда? Смена стилей не происходит за один год. Зато я могу ответить, в каком году русский модерн в архитектуре сменяется конструктивизмом. Модерн были убит в 1917 году, как и русская традиция. Повторяю, отдельные удачные решения у нас были и появляются сейчас, но русской архитектуры как таковой и русской архитектурной школы, начиная с 1917 года, у нас нет. Ее предстоит восстанавливать.

В других искусствах было не так. Пейзажист может писать, чтобы повесить на стену. Литератор может писать в стол. Билибин остался Билибином, а Кустодиев Кустодиевым. И авангарду оба остались предельно чужды. И это была война. Это было грандиозное столкновение на культурном фоне, еще большее столкновение в искусствах. Да, не стало архитектурного модерна после революции. А до революции не была архитектурного конструктивизма. Нельзя сказать, что он никому не нравился. Авангардисты были уже тогда, были и до революции. Но им не заказывали! На это безобразие не было заказчиков. Вот как интересно, как легко видеть, насколько антинационален был этот переворот. То есть, я убежден, мы вправе говорить о том, что до революции ей, этому будущему несчастью, в художественной жизни соответствовал авангард. Авангард — не следствие модерна, не развитие модерна. Они всегда были в борьбе, и выжить мог только один. И выжил один.

Я не хочу сказать, что все художники авангарда были мерзавцами как революционеры. Нет, конечно. Художник тоже подчинен заказу, а кроме того художник отражает то, что носится в воздухе. Иногда страшно отражает и вовсе не потому, что он сам дурной человек. «Праздничные костюмы победивших пролетариев» художника Татлина — это готовые робы для заключенных.

Так вот, посмотрите. Подведем итог. Всё, что вело к расцвету и возрождению России, так или иначе, принадлежит модерну. Всё, что вело и привело к революции или хотя бы наблюдало надвигающуюся революцию, которую мы не смогли остановить, принадлежит и принадлежало авангарду. Заметьте, что среди них не было старого и нового. Как сказал Гумилев: «Старое никогда не борется с новым. Борются две формы нового. А старое уходит само».

А павильон «Махорка» архитектора Константина Мельникова — это просто архитектурный образ зоны, даже с будкой вертухая (надзирателя на вышке). И не потому, что Татлин или Мельников любили людоедство. Они просто отразили то людоедское, что больше и больше заполняло воздух.

Я предостерегал о том в 1991 году, потом в 1993. Меня не послушали. А я говорил: «Ну, какая борьба с коммунизмом! Они не правые и не левые, они задние. Они всё равно безнадежны и уйдут. Смотрите лучше, что вам грозит всерьез!»

Костюмы победившего пролетариата. Владимир Евграфович Татлин. Фото 2001.

Павильон первой Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки «Махорка». Константин Степанович Мельников.

Павильон первой Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки «Махорка». Константин Степанович Мельников.

Так вот, и перед революцией новым был не только большевик или эсер или хотя бы кадет, новым был и император Николай Второй, человек модерна, человек со вкусами модерна, человек семьи как настоящий человек модерна, дачи, уединенной жизни, насколько это вообще разрешено главе государства. Новым был и Петр Аркадьевич Столыпин, последний великий государственный деятель нашей истории, новыми были и многие другие люди. Потому у нас был выбор. Он виден в художественной жизни. Давайте так же четко видеть его и в истории.

Часть 3/3
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/094e734a2d684c7d90335eac74660983

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Россия во времена последнего царствования. Часть 1/3  
28 марта 2013 г. в 14:12

Государственный музей «Преодоление», Москва. 16-30 ноября 1998 года.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, февраль 2013.

Часть 1/3, 16 ноября 1998 года

Основная ложь всех революционеров. Существует ли прогресс. Как мы в действительности жили до революции. Что есть культура. Которой великой культуре принадлежит Русская культура. Существует ли дилемма Запад — Восток. Западничество Петра I — первый шаг к революции. Что называют «крепостным правом». Что значит «барин». Архитектура — самое социальное искусство. «Аппендикс» русского зодчества. Русские не знают собственных политических традиций. Культура и традиции — это одно и то же. Когда в России появился первый суд присяжных.

Добрый вечер, дорогие друзья. Я собираюсь рассматривать русскую культуру предреволюционной эпохи и потрачу на это три встречи с вами. Полагаю, что это необычайно важно, и частично скажу уже сегодня, почему это важно, а полностью — в конце недели.

Первая часть — скорее беседа, чем лекция. По окончании буду готов ответить на все ваши вопросы и выслушать любые возражения, или комментарии, или дополнения, за которые буду признателен. Тем более что буду ее публиковать и на вас «обкатывать», как и всё, что я в своей жизни напечатал. Тут я выступаю как эксплуататор.

Так вот, структура будет такая. Сегодня попытаюсь показать, как изменились культурные, художественные, социальные тенденции в России в начале XX века в сравнении с XIX и частично XVIII веками, как изменилось направление культурной жизни. Через неделю постараюсь по возможности добросовестно описать Россию начала века, конечно, популярно, конечно, сжато, но все аспекты жизни того времени — этнические, хозяйственные, политические и все художественные. И наконец на последней встрече попытаюсь доказать вам, что Россия в начале нашего столетия обладала потенциалом возрождения, для чего мне придется объяснить, что же такое возрождение как универсальная историко-культурная категория, а никак не название, например, художественной эпохи в Италии, всем известной. Возрождение бывало в самых разных странах, в культурах разных народов.

Итак, почему это важно. Посмотрите, что происходит в начале столетия в нашем мире, в нашей литературе. Во-первых, над предреволюционной эпохой тяготеет старинная ложь революционеров, сначала всех революционеров, потом конкретно социалистов-революционеров, потом революционеров-большевиков и порожденного ими режима, и, наконец, нынешних революционеров вполне партийного происхождения, которые избрали себе наименование «демократы». Ложь эта есть основа идеологии времен Ульянова (Ленина), Брежнева и Ельцина.

Эта ложь проста. Нам с вами очень трудно доказать, что мы живем хорошо. В конце концов, даже если кричать об этом с экранов телевизоров, мы сами все-таки лучше знаем, как мы живем на самом деле. И потому все революционеры предлагают иной подход:

«Да, мы живем пока еще плохо (иногда даже без пока еще). Но прежде мы жили так ужасно, что если бы мы не сделали революцию, если бы мы не проводили пятилетки, если бы мы не строили светлое социалистическое будущее, если бы мы не перестали его строить и не начали строить светлое капиталистическое будущее, то мы жили бы еще хуже! И ходили бы мы в лаптях. Причем в лаптях ходили бы только избранные, особо одаренные, а все остальные ходили бы круглый год босиком».

Вам это знакомо. Так учат в школе до сих пор, к сожалению, хотя понимаю, что есть и многие достойные преподаватели, которые учат иначе. Это есть идеологическая основа, на которой держатся все режимы — от режима первого временного правительства 1917 года до настоящего, которое делает вид, что оно не настолько временное.

«Мы живем плохо, потому что жили хуже» — вот их основная ложь. Братья и сестры, во времена моей студенческой молодости ходила, по крайней мере, по Москве такая мрачная, залихватская шутка: «А мерзавцы всё-таки были Романовы: целых триста лет правили и на семьдесят лет продуктов не запасли!» А теперь мы с вами вправе говорить: а мерзавцы всё-таки были коммунисты: семьдесят лет правили и на десять лет не смогли запасти. Вот на самом деле, что мы видим.

Так вот, мы с вами внутренне сами себя обезоруживаем каждый раз, когда допускаем и соглашаемся с ними, что мы действительно жили плохо.

Это один подход. Конечно, он не православный, он антиправославный. Он даже и антирусский. Но необычайно опасным бывает и другой, и православный, и патриотический, но неумный подход:

«Россия утратила свои добродетели, Россия утратила свою духовность, Россия погналась за золотым тельцом, предала своего последнего праведного государя, свою национальную идею, традицию, и за это закономерно расплачивается. И нечего даже обсуждать, потому что мы становились всё хуже, хуже, хуже и, наконец, стали такими плохими, что произошла революция».

У этого второго подхода есть два варианта. Один вариант — печально и пассивно православный, как я его уже описал. А другой вариант — с некоторым красным оттеночком: «Русские совершили ужасные прегрешения. Мерзавцы франкмасоны учинили революцию. Потому, слава Богу, что нас от них Ленин спас. От всяких Львовых, да Керенских». Есть и такой, причудливый подход.

А все эти подходы, все эти точки зрения основаны на непонимании того, какими же в действительности были Россия, русское общество, русский народ, русское правительство, то есть, какова была русская культура в целом в предреволюционную эпоху. Это предположение основано на допущении, обратном допущению марксистов и французских либералов. Они с XVIII века навязывают нам представление об истории как о непрерывном прогрессе, и требуют от нас служения прогрессу. Это ложь. Любой человек, прилично знающий историю, даже и не профессионал, понимает, что категория прогресса применима на отрезке времени, когда поставлены рамки временные и пространственные. Да, бывает прогресс, но бывает и регресс. Непрерывность прогресса есть, безусловно, бред, причем опасный бред, порождающий утопии. И видно это хотя бы потому, что каждая великая культура, уходя в небытие, как ушли Египетская, Месопотамская, Античная, уносят в небытие большинство своего достояния, большинство из того, чем они обладали.

Пример. Мы точно знаем, что были десятки выдающихся греческих трагиков. Сохранились трагедии трех из них. Это Эсхил, Софокл, Еврипид. Из них Эсхил написал 80 трагедий. До нас дошло 8. Это примерные проценты того, что осталось от античности. В эллинистические времена из Сиракуз в Александрию ходил грузопассажирский зерновоз «Сиракузия» с комфортабельными двухместными каютами на пяти палубах. Его водоизмещение составляло 4000 тонн. Это водоизмещение современного ракетного эсминца. Потом много веков ничего подобного никто не строил.

Грузопассажирское судно «Сиракузия» водоизмещением свыше 4000 тон.

«Сиракузия». Поперечный разрез.

Но это античность. От античности осталось всё-таки довольно много. А вот от Эгейской культуры, например, не осталось практически ничего. Мы ее не понимаем. Языка не знаем. А я видел раскопанные на острове Санторин трехэтажные частные дома с водопроводом и канализацией. Им три с половиной тысячи лет. Критяне летали. Конечно, на безмоторных летательных аппаратах типа планеров. А уже для греков это превратилось в миф об Икаре. И после критян летать не будут до XIX века нашей эры, то есть 34 столетия. Вот вам и весь «непрерывный прогресс».

Но есть также взгляд на историю, который представляет ее в виде непрерывного регресса. Очень часто мы попадаем в зависимость и от такого взгляда. Он честнее, чем прогрессистский, это правда. Он в общем безопаснее. Но он делает человека пассивным. И уверяю вас, что это не христианский взгляд. Да, так на историю смотрели. Так смотрели на историю арийцы и все их ближайшие потомки. У индуса история представлена четырьмя сменяющими друг друга эпохами. От праведной «Крита» до абсолютно неправедной «Кали». В этом есть некоторая доля правды, потому что достаточно выглянуть вот в это окошко и увидеть эту улицу, да еще услышать, да еще понюхать. И сразу поймешь, что, конечно же, сейчас эпоха Кали. Так же и эллины считали, что история деградирует, что деградирует общество от золотого века через серебряный, медный и железный. И хотя этот взгляд более обоснован, он всё же не христианский, ибо, хотя конец времен и наступит, история конечна, и антихрист, безусловно, придет, но и такой чудовищный регресс человек переживет. Мы не видим непрерывного регресса в истории, глядя на нее христианскими глазами. Да, первое человечество Творцу пришлось смыть потопом. Но потомки Ноя были праведными людьми, исповедовавшими единобожие. А потом был праведный Авраам. А потом были пророки. И наконец, было Боговоплощение, пришествие Спасителя. И каждая такая эпоха была, несомненно, и лучше, и разумнее, и праведнее той, что ей непосредственно предшествовала.

Это был самый общий пример. Но когда историей занимаешься долго и подробно, то непрерывного регресса тоже не видишь. Вектор развития культуры бывает и таким, и иным. Бывает по-разному. По-разному было и у русских людей.

Кстати, а что такое культура? О чем мы говорим? Может быть, мы с вами собираемся говорить о том, что находится в ведении министерства культуры? Нет, безусловно, не об этом. Некий француз насчитал около шестисот попыток дать определение понятия «культура». Для меня такая страшная цифра означает то, что культура строго не определима. Это — неопределимое понятие, через которое мы определяем другие, и искусство, и любовь к искусству, и архитектуру, и государство, и цивилизацию. Даже общество и нацию мы всё равно определяем через культуру. Но если культуру нельзя определить, это еще не означает, что ее нельзя описать. И вот тогда вариантов будет гораздо меньше. По сути дела варианты нестрогого описания сведутся к двум возможностям. Либо культура есть действительно что-то «минкультовское», проявление высшего творческого духа человека, либо культура есть всё, что создает человек. Второй вариант предпочтительнее, потому что в первом случае границы культуры становятся необычайно размытыми. Как определить, что относится к культуре, а что нет? Где провести границу? Какая живопись, какая скульптура к культуре относится, а какая нет? Можем ли мы провести точную грань между полководческим гением Александра Македонского и системой организации Римского легиона, чтобы сказать, что первый — достояние культуры, а второй нет? И так далее.

Кроме того, есть наука, без которой мы историки жить не можем, а, следовательно, не можете жить и вы, потому что без истории вы живете очень плохо. Эта наука — археология. Она уже давно называет культурой всё, что осталось от некого жившего когда-то общества, возможно одного этноса, одного народа. Все названия археологических культур условны. Они все молчат. Мы часто даже не знаем строго, каким народам они принадлежали. Но археолог к культуре относит всё, что он об этих людях раскопал, а к культурному слою — то, где это пребывало. И чаще всего это помойка. Человек выбрасывал черепки разбитого горшка, а через четыре-пять тысяч лет археолог радостно те черепки раскапывает, складывает, анализирует, иногда восстанавливает целую амфору и всё, что от человека осталось.

Таким образом, культура есть то, что не природа. Это среда обитания, создаваемая человеком в истории. А с позиции религиозной философии культура есть то, в чем человек реализует свой сотворческий дар, которым, видимо, только он один и обладает. Это — не общецерковное мнение. Но всё же весьма распространена точка зрения, что творческий дар, даже созидание культуры есть достояние только человека. Не только животные, но и ангелы не обладают этим даром. Тогда круг культуры становится очень большим, но постижимым, поддающимся анализу, изучению. И можно писать историю культуры. И этот подход, по крайней мере, внутренне непротиворечив, хотя возможны и другие.

В самом деле, ведь человек в природе не реализует своего сотворческого дара. Он реализовал его один раз, когда Адам называл вещи, когда Творец доверил ему дать имена животным, растениям, а больше нет. Мы с природой взаимодействуем хорошо или плохо, иногда мерзостно, но не создаем ее. Зато наш сотворческий дар в культуре реализуется грандиозно! Конечно, человек — сотворец. Господь сотворил волка, а человек сотворил собаку, болонку или крошечную, весящую меньше килограмма чихуахуа. А они ведь все — генетические волки. Они все один биологический вид. И это уже культурная деятельность человека. Слово культура латинское. И у римлян первоначально культурой называлось агрокультура, сельскохозяйственная культура. И лишь постепенно оно перешло на другие виды, другие формы культуры.

А что культуру составляет? У нее есть внутренняя иерархия ценностей. В любом каталоге хорошей большой библиотеки эту иерархию видно. На вершине культуры, конечно, богословие, затем философия, затем область свободных искусств — хороший средневековый термин. К ним относятся и фундаментальные науки. Но существует и политическая культура, и хозяйственная культура, и наконец, бытовая.

И мы с вами во многом бедствуем, потому что до сих пор затрудняемся ответить на вопрос: а какая культура русская? Часть чего она? Ну, только очень наивный человек полагает, что она есть часть «общечеловеческой культуры». Этого даже рассматривать не будем. Интереснее другое, что и как мы отвечаем на вопрос, что есть Россия — Европа или Азия, какая русская культура — восточная или западная. На Западе на этот вопрос отвечают очень просто. То меньшинство, которое к нам относится хорошо, уже за это награждает нас титулом «европейцы», а то большинство, которое относится плохо, за одно это выгоняет нас в Азию. Это могло бы нас не волновать по известной поговорке: хоть горшком назови, только в печку не ставь. Но ведь мы сами позволяем себе спорить по этому поистине идиотскому поводу! Или повторяем нелепицу великого Достоевского. Увы, и великий человек имеет право на одно безумие в своей жизни. В Пушкинской речи Федор Михайлович отметил, что Россия принадлежит и Востоку, и Западу. И оттуда выводил «всечеловечность, всемирную отзывчивость русской души». То есть, если не позволять убаюкать себя приятными нравственными средствами, он предположил, что мы, по крайней мере, эдак полторы тысячи лет стоим в раскорячку между Востоком и Западом. Но наша культура почему-то значительна, невзирая на эту неудобную позу.

А давайте посмотрим в Азию, на Восток. Разве есть восточная культура? Радости мои, ну что общего у турка и вьетнамца?! А они азиаты. Или если мы сравним итальянца, перса и китайца, не будет ли сразу видно, что не только внешне, но и культурно первые два куда больше похожи друг на друга, чем любой из них на третьего. Это значит, что никакого Востока не существует. Но есть великая культура ислама, которая простирается гораздо западнее, чем мы с вами находимся, до Атлантического океана в Африке. Есть великая дальневосточная культура. Это Корея, Китай, Япония. Есть Индостан и примыкающие страны. Есть тибето-монгольская культура северного буддизма, давно оторвавшаяся от своих индийских корней. И наконец, Сибирь. Это Россия, но это вместе с тем и Азия. Следовательно, наша культура — пятая в Азии. Но какая? Если мы непредвзято посмотрим на Европу из Азии, мы увидим, что в Европе есть две великие культуры — западная, бывшая западно-христианская, теперь именующая себя «миром цивилизованным», и наша восточно-христианская культура, которая объединяет с нами не американцев, и не азербайджанцев, но славян, греков, грузин, молдаван и даже некоторые неправославные народы, не строго православные, но восточно-христианские — армян, коптов Египта и христиан Сирии. И даже эфиопов. Есть восточно-христианская великая культура. И существуют эти две христианские культуры уже с XIX века, дольше тысячи лет.

Помилуйте, ну какой француз будет сомневаться в том, что его культура, во-первых, французская, а во-вторых, часть западной! А мы сомневаемся на свой счет. И тому есть причина, имеющая прямое отношение к теме моего цикла. К XVI веку русская культура осталась единственной восточно-христианской, сохранившей свою государственность. Все остальные восточные христиане были к XVI веку порабощены либо Западом, либо исламом. И надолго. Быть единственным — трудно. Это очень тяжелая миссия. Это важнейшая часть, между прочим, того, что вкладывается в понятие Третий Рим. Важнейшая часть нашей имперской традиции, в которой мы преемники Византии, быть хранительницей восточно-христианской, в большинстве православной культуры. Это ноша тяжелая. Мы были единственными и потому утрачивали четкость мироощущения. И потому родились две крайности.

Одна может быть условно названа «старообрядческой крайностью». Это изоляционизм. Это — противопоставление России с одной стороны, и Европы с другой стороны. «Россия — это не Европа. Россия — это особый мир, особая цивилизация». Так часто пишут люди с учеными степенями, причем, заметьте, патриоты. То есть те люди, которые опять вольно или невольно хотят взвалить на нас неподъемную ношу, ношу единственных. А она неподъемна, во-первых, потому что она материально необычайно тяжела, в том числе и в политической сфере. А во-вторых, потому что она может вызвать гордыню, непомерное самомнение — «мы единственные, кто в вере не пошатнулся, ну и дальше соответственно мы есть единственная культура, которая светлая». Повторяю, это точка зрения раскольническая, старообрядческая.

Вторая точка зрения тоже условно может быть названа петровской или петринистской, западнической. Она полагает Россию частью Европы, не восточной Европы, не византийского, восточно-христианского мира, а Запада, «мира цивилизованного». И это плохо, и не только потому, что это ложь.

А всё очень просто. Если первое непомерно тяжело и является таким гордынеобразующим моментом в нашем поведении, в нашем самоопределении, то второе делает нас вечными «аутсайдерами», вечно догоняющими, вечно пребывающими в хвосте. Те, кто сравнивает и стравливает нас с Западом, произносят обычно: «Мы опоздали не на сто лет, мы опоздали навсегда! Мы не успели вскочить на последнюю подножку последнего вагона уходящего поезда!» А знаете, сколько раз это в истории звучало? После галльских войн Цезаря кельтам, небось, тоже казалось, что они отстали от римлян навсегда. Но где теперь те римляне!

Была великая не по охвату, а по уровню, великолепная, высочайшая культура Домонгольской Руси, которую мы также иногда именуем Киевской, а последнее время всё чаще Древней. Тогда термин Древняя Русь приобретает определенную строгость, потому что если Древняя Русь — это всё, что было до Петра, то тогда этот термин не означает ничего. Это культура с X века по первую половину XII века. Культура, за которую скандинавы называли нас «гардарики» (страна городов). Было около четырехсот домонгольских городов. По моим подсчетам от четверти до одной пятой населения Руси тогда жило в городах. А таких городов как Киев с населением более пятидесяти тысяч на Западе вообще не было. В конце XI века в Париже жило тысяч десять. И то было очень много для Запада.

Так вот, культура была выше всего, что было на Западе, при любых сопоставлениях. И не только культура, а даже и цивилизация была выше, то есть практическая часть культуры, направленная на благоустройство общества. Мы были впереди. И Западу тогда было не стыдно, потому что они тогда были очень молоды, а мы уже нет, потому что «мы» были не мы, а наши предки — славяне, славяне и русы. Их история закончилась в XIII веке, и началась история русских. Потому и нам теперь не стыдно цивилизационно несколько уступать Западу. Потому что теперь они старые, совсем старые. Их этническая история заканчивается. Самые молодые народы западной Европы родились в IX веке. А народы, как полагает Лев Николаевич Гумилев, и думаю, что Константин Николаевич Леонтьев в прошлом веке согласился бы с ним, живут XII-XV веков.

Потому те, кто стремится переместить Россию в другую культуру, сделать нас частью Запада, вынуждают нас стать третьеразрядной страной Запада. Одна страна такой путь практически прошла. Это Турция. Она перестала к нашему времени быть мусульманской страной. Она больше не принадлежит к мусульманскому миру, она принадлежит миру Запада, только, простите, самого задрипанного Запада, который только вообще существует, ибо уходя в чужую культуру, не приходится рассчитывать на большее, чем последнее место. Это неизбежно. Вот так.

Таким образом, к концу XVII века появился первый разрушительный момент в России, в русской жизни, в русской культуре. Это — западничество. До Петра можно заметить только отдельные веяния западничества как некий курьез. Кое-что проскальзывает. Уже в XVI веке западником был первый наш тиран Иван IV. Он даже говорил вслух при иностранцах, а они для нас это сохранили, что «он не русский, потому что великокняжеская династия от Рюрика». Он не хотел быть русским. Но тогда было еще рано. Потому даже такой страшный деятель как Иван IV не мог утащить Россию на Запад.

Бывали курьезы и в XVII веке. Но Петр I создает западничество уже как постоянную часть культуры. И что в итоге? В итоге мы начали разрушать собственные социальные традиции. А они часть культуры. Петровская эпоха, усиленная екатерининской, а затем александровской, последней западнической эпохой у нас, эпохой последнего западнического правительства, разрушали наши социальные традиции повсеместно. Вы учились в школе и неоднократно встречались с термином «крепостное право». Вот было у нас крепостное право в XVII веке и было крепостное право в XVIII веке. Термин один и тот же. А похожи они друг на друга как я на корейского императора, потому что наше крепостное право XVII века означало лишь то, что крестьянин не в праве покинуть свой земельный надел, и ровным счетом больше ничего. Если он жил в вотчине, ее можно было продать. Тогда менялся барин, но оставался сосед Иван справа, сосед Семен слева, батюшка Сергий в храме, родители на погосте, тот же выгон, всё то же самое, и что характерно, и те же оброки, которые платят барину, и то же отчисление, та же десятина церкви. Ничего более. Ежели то было поместье, то его и продать было нельзя. Правда, поместье по воле государя могло перейти в другие руки. Оно было условным владением. Но тоже ничего н менялось. Появлялся новый помещик, новый дворянин, который кормился, обеспечивал свою военную службу с этого селения. Но в селении не менялось ничего. Соборное уложение царя Алексея Михайловича особой статьей декларирует, что «продавать крещеных людей никому не дозволено». Значит не только крестьянина, а даже холопа из собственной дворни барин не волен был продать. Наше крепостное право XVII века мягче любого западноевропейского феодального варианта. Я уже не говорю о таких страшных крепостничествах, как в Польше. Оно было мягче, чем в германских землях, сопоставимо с положением крепостных разве что в самых свободных странах Запада — в Англии и в Швеции.

А наше крепостное право XVIII века в золотой век Екатерины Великой, в золотой век русского дворянства, хуже, чем любой вариант на Западе, и больше напоминает рабство. И в столичной газете в конце XVIII века до императора Павла, который запретил это безобразие, можно было прочитать объявление о «продаже крепкой телеги вместе со здоровой девкой и борзою сукой! А термин один и тот же.

Вот наглядный пример нашей расплаты за западничество. Благодаря Петру постепенно, не сразу, не полностью (если бы полностью, Россия взорвалась бы) дворяне всё больше и больше стали принадлежать чужой культуре, культуре западноевропейской, а всё остальное население, отнюдь не одни крепостные мужики, но и духовенство, и купечество, в том числе богатейшее, остаются в рамках своей восточно-христианской культуры. Это было первой предпосылкой революции. Она не была преодолена, несмотря на усилия славянофилов, а затем многих выдающихся людей, того же Достоевского, того же Аполлона Григорьева или Алексея Толстого, которых я ни в коем случае к славянофилам не отношу, несмотря на усилия императора Павла Петровича и последних четырех императоров нашей истории. Этот раскол культурного поля не был преодолен.

Но посмотрите. Разве вектор направлен на разрушение? Разве вектор направлен на углубление западничества? Да, западничество будет углублено в царствование Екатерины II и Александра I, по сути дела наше последнее антиправославное и антирусское царствование. В ряде своих работ я это обосновал. И если это правда, что старец Федор Кузьмич — это действительно государь Александр Павлович, то я понимаю государя. Ему было, что полжизни отмаливать, им совершенное. Повесить на шею России Польшу, породить дополнительную проблему западничества, будущих польских восстаний, европейского негодования по русскому поводу, и оставить в Австрии Галицию, то есть дать возможность вырастить в XIX веке украинских сепаратистов — это одно может придать облик преступного любому царствованию.

Да, это так. Но посмотрите, что идет на протяжении XIX века, какой мы видим русскую культуру. Отец братьев Киреевских, Василий, был большим оригиналом, англофилом. Ему нравились английские парки и английская наука. Вместе с тем он был человеком глубочайшей русской культуры. Он участвовал в крестьянских праздниках и созывал соседних дворян в свое имение праздновать традиционные праздники вместе с крестьянами. Он был русский человек, настоящий барин, аристократ, каким, кстати сказать, и хотел видеть всегда дворянина русский крестьянин. Вы обращали внимание, что простонародное «барин» неслучайно восходит к старинному аристократическому наименованию «боярин», а не происходит от слов «помещик», «дворянин», «шляхтич»? Это ведь на самом деле народная программа. Не придворного и тем более не чиновника хотел видеть русский мужик в барине, а аристократа, хранителя национальной культуры. И ничего унизительного в этом в народном сознании нет. Это вовсе не рабский взгляд, а наоборот очень требовательный взгляд на собственную знать. В известной песне «Ах, милый барин, добрый барин…» я не нахожу ничего унижающего достоинства ямщика.

Так вот, всё-таки был такой оригинал Василий Киреевский. А в поколении его сыновей уже видим целый славянофильский возврат домой в отечественную культуру. И даже, более того, в культуру византийскую, в восточно-христианскую культуру, что понимали не все. Аксаковы с недостаточной четкостью, но уже Киреевские достаточно четко. То есть, видите, вектор постепенно изменялся. А каким он станет к нашей эпохе, к началу XX века? А в начале XX века представители русской знати с гордостью вступают в думскую Партию русских националистов. То есть, они уже декларируют свою принадлежность к исключительно русской, а вовсе не к «цивилизованной» западноевропейской культуре.

Посмотрите. Состояние общества из всех видов искусств лучше всего иллюстрирует, конечно же, архитектура. Во-первых, в архитектуре нагляднее всего видна категория стиля. Кроме того, архитектура необычайно социальна. Если вам удастся найти эпоху, от которой вообще не осталось архитектуры, то это означает, что социальная ситуация там была в глубоком кризисе. Такие эпохи есть. Начиная с эпохи Хрущева никакой, даже плохой архитектуры в нашей стране не создается. Мы утратили это мастерство. Хотя русская архитектурная традиция была убита раньше, в 1917 году. Но до того архитектурная традиция была, и прекрасно пережевывала, перемалывала, приспосабливала западные влияния. При великом основателем нашей державы и, может быть, величайшим государе нашей истории, Иоанне Третьем Васильевиче Кремль строят итальянцы. Вы все это знаете. И влияние итальянского архитектурного возрождения заметно практически на протяжении всего XVI века. Кстати, особенно на русском севере. Это можно видеть в ансамбле Кирилло-Белозерского монастыря. Ну и что? Ведь мы брали только то, что нравилось. А что не нравилось, то выбрасывали. И в XVII веке, когда на Западе барокко, и у нас тоже культура барокко, своя отечественная, почвенная. Барокко не ввезено к нам с Запада. В эпоху, когда мы одностильны, западные влияния вновь появляются — католические, фламандские, итальянские. И опять одно принималось, другое отбрасывалось. Кстати, католические влияния в архитектуре принимались, а протестантские отбрасывались. Потому Петр I и здесь оказался антинационален. Мало того, что ему нравилось всё западное, ему еще и на Западе нравилось совсем не то, что нравилось его подданным. Ему Голландия нравилась, точнее то, что он представлял себе Голландией. Петровский Петербург — это не Голландия, а петровская фантазия на голландскую тему. Это так. С 1714 года действовал запрет на каменное строительство по всей России кроме Петербурга. В 1728 году он был отменен. И чем всё кончилось? А кончилось тем, что русские зодчие и, не сомневайтесь, заказчики тоже повернулись спиной к Петербургу. И он остался навсегда аппендиксом, не оказавшим влияния на развитие русского зодчества. Архитектура пошла вперед с точки разрыва, с Нарышкинского барокко, с рубежа XVII-XVIII веков, вернулась в 1730-ые годах. Нет, нет, когда я называю Петербург архитектурным аппендиксом, я не имею в виду елизаветинский и екатерининский Петербург, или Петербург XIX века, а только лишь период строительства по заказу Петра. Это Петр и аннинское десятилетие, до конца бироновщины. Это вообще не русская архитектура, а петербургская, без взаимодействия с остальной Россией. И вновь русская архитектура выдержала чужое влияние.

Снесенный Троицкий собор в Симбирске был шедевром русского классицизма. Михаил Коринфский (Варенцов), 1841.

Но вот что интересно. Покуда идет традиция барокко, русский храм — всегда храм. Можно возражать, можно стать на позиции средневекового мировоззрения. Конечно, средневековый православный храм больше соответствует характеру нашего богослужения, чем барочный храм XVII и XVIII столетий. Но в каком ужасном состоянии вы ни застали бы барочный храм, даже если он будет обезглавлен, его своды будут проломлены, а вы всегда всё равно поймете, что это храм, а не что-то иное. А дальше разрушение в архитектуре, восточно-христианских традиций будет возрастать. И если церковь эпохи классицизма вы увидите без глав, без креста, то вы можете не сразу догадаться, что это церковь, а не парковый павильон. Мы утратили ощущение церковности в своем зодчестве. То есть регресс продолжается, мы продолжаем разрушать свою традицию на протяжении всего классицизма.

Смольный кафедральный собор в стиле елизаветинского барокко — русском национальном стиле XVII-XVIII веков. Франческо Бартоломео Растрелли, 1757.

Но что происходит потом? А потом снова поворот. Вектор сменяется на восходящий. И первыми здесь были Константин Андреевич Тон как зодчий и император Николай Павлович как его основной заказчик. Вектор повернулся. Мы возвращаемся не только к русской традиции, мы возвращаемся к восточно-христианской традиции. Величие Тона и Николая Первого в том, что они, зодчий и заказчик, начали искать византийские корни тогда, когда никто еще не сказал своего слова. Не только историки и философы, даже богословы не напоминали, что мы страна всё-таки восточно-христианской культуры, что Византия есть наша предшественница не просто государственная, не просто имперская. Это тот, кто передал нам имперский скипетр как эстафетную палочку. Византия — это центр, ядро той самой, нашей восточно-христианской культуры, которой теперь мы с XV века вынуждено являемся ядром. Вот вам и поворот в художествах. И в зодчестве он произошел раньше всего. Окончательный проект Храма Христа Спасителя в Москве закончен в 1839 году, а первые главы «России и Европы» Николая Яковлевича Данилевского, первого ученого, который вернет нам наше место, вышли в 1866 году. Только то, что я называю «великой культурой», у Данилевского называлось «культурно-историческим типом». Очень точно, но громоздко. Так вот работа Данилевского — первая такая работа. Зодчество опередило ход научной и философской мысли.

Взорванный Храм Христа Спасителя. Константин Андреевич Тон, 1883. Начало возврата к своей восточно-христианской культуре.

А другие искусства? Вслед за зодчеством это, конечно, музыка. Несмотря на весь итальянизм Глинки, в его творениях много национальных традиций, еще больше у композиторов Могучей кучки. Музыкальная школа вернулась к национальным и постепенно возвращалась к византийским корням. И будет продолжать это в начале XX века, когда появятся творения Рахманинова и величайших церковных композиторов нашего времени Чеснокова и Архангельского. И здесь тоже не регресс, но прогресс.

Бедной живописи ужасно не повезет. Наша живопись была древней только в одном жанре — в жанре портрета. Это естественно, потому что русские были великими иконописцами. Перейти от иконы к портрету довольно легко, к пейзажу и жанру трудно. Потому и в XVII веке пишутся великолепные портреты. Традиция портретной живописи не прерывалась никогда. Но постепенно сложатся и другие жанры. В конце XVIII века появятся пейзаж и историческая картина, появится натюрморт. И уже в XIX веке во всех жанрах живописи работают прекрасные русские мастера. Но повторю, что живописцам не повезло, ибо вторая половина века ознаменовалась появлением в их жизни, в жизни изящных искусств страшного бородатого недоучки — Владимира Владимировича Стасова, который изуродовал два поколения русских живописцев! Когда я гляжу на полотна Ильи Ефимовича Репина, мне всегда кажется, что он портретист масштаба Рембрандта, но только убитый портретист, убитый Стасовым! Вследствие того портретист начал малевать плакаты чудовищного размера. Это я про «Крестный ход в Курской губернии» (1880-83). Мой преподаватель, тогда доцент, а сейчас пожилой профессор на занятиях в Третьяковке говорил: «Вот посмотрите. На этом полотне такого-то огромного размера одиннадцать представителей эксплуататорских кругов. И восемь из них, как видите, непосредственно эксплуатируют. Ну, разве удивительно, что после этого произошла революция?» А ведь он был прав. Он был прав. И это расплата за западничество. Не только за западничество, как мы сейчас увидим. Но и за него тоже.

Илья Ефимович Репин. Крестный ход в Курской губернии (1880-1883).

Василий Григорьевич Перов. Сельский крестный ход на Пасхе (1861).

Живопись переживет труднее всего ту эпоху. Но посмотрите. Если в середине XIX века русский живописец пишет монаха, то либо монах пьян, либо подрался в трапезной. Есть такой шедевр. Я вспомнил репинский крестный ход, а ведь есть еще и перовский («Сельский крестный ход на Пасхе», 1861), безобразно кощунственный, безобразно пародийный. Обычно я своим студентам говорю: я готов поверить в то, что где-то второпях на крестный ход икону вынесли, перевернув, готов поверить, что у певчей спустился чулок, готов даже представить себе такого беспробудного пьяницу батюшку, что он умудрился принять стакан перед пасхальной заутреней. Но чтобы всё произошло в одном месте и в одно время, представить себе никак не могу. Но это середина века. А в преддверии XX века для Михаила Васильевича Нестерова монашеский подвиг — это уже стержень его творчества, это его основная тема всю жизнь до смерти. Его последняя работа, написанная на первом году Отечественной войны (он скончался в 1942 году) — изображение монахов. Это догоняющие русскую рать, скачущие по ночной дороге Пересвет и Ослябя. Вот и живопись вернулась. Как видите, всё постепенно поворачивается.

А какова социальная жизнь, каков социальный уклад? Извольте посмотреть. Уже император Павел Петрович, получивший западное воспитание, но интуитивно русский, русский самодержец, сделал ряд шагов в направлении к национальной традиции. Он уравнял в системе наказаний с дворянами все остальные немногие привилегированные круга общества. Заметьте, именно при Павле стало невозможным выпороть священника и, кстати, купца. При Екатерине было можно. Вот дворянина было нельзя, какую бы мерзость он не совершил, а того, кто формально признавался пастырем народным, можно было выставить перед этим самым народом и выдрать. Тот же Павел Петрович, возвращаясь к вопросу о крепостном праве, готовит регламентацию взаимных обязанностей помещика и крестьянина. Это шаг к XVII веку. Тот же Павел Петрович создает выборный купеческий совет и этой коллегии вручает улаживание вопросов торговли, то есть делает шаг к восстановлению сословного представительства.

Здесь мы тоже несчастные люди. Всё больше и больше русских людей, которым симпатична монархия. Это меня радует. Мне тоже симпатична монархия. И это наша национальная традиция. Но мы не знаем собственных национальных традиций. Около трех лет назад был проведен социологический опрос: «Какую именно монархию вы хотели бы?» И вот тут началось! Наибольший процент сторонников монархии высказался за монархию конституционную. На втором месте оказалась монархия абсолютная. А нашей национальной, традиционной сословно-представительной монархии просто не знают. Ее же в школах не преподают. Наверняка, кто-нибудь и в этом зале полагает, что монархия бывает только конституционная или абсолютная. А, между прочим, абсолютную монархию придумали в XVI, а реализовали в XVII веке. А конституционную придумали в XVII веке, а реализовали в XVIII веке. Это две западные версии монархии и притом очень недавние!

Культура и традиции — это одно и то же. Когда традиции умирают, культура становится археологической и остается только в музеях. Так вот, что касается нашей политической традиции, то в лучшие эпохи, в эпохи наивысшего процветания русской национальной культуры, у нас была составная политическая система, та самая, которую величайший античный историк Полибий считал идеальной, а я в одной из своих работ назвал «Полибиевой схемой». Термин введен в обиход, им пользуются. Это такая политическая структура, в которой элементы всех трех видов власти, которых всего три — монархии, аристократии и демократии, объединены. И в лучшие эпохи, эпохи процветания, народного благоденствия, высокой общей культуры мы так и управлялись. В Домонгольской Руси, где государством было каждое княжество, то были князь (монархический элемент), бояре (аристократический элемент) и вече (демократический элемент). А в XVI-XVII веках, в неискаженном западничеством русском царстве — это царь, боярская дума и земский собор — наше сословное представительство, если хотите парламент. Хотя «парламент» — это всего лишь английское название сословного представительства.

Нам это разрушил Петр. Это тоже разрушили западники. Даже наше представление о нашей социальной и политической традиции нам разрушили западники. Но русские люди не смирились с тем и по сию пору. Это я знаю точно, и вы со мною согласитесь. Русские люди в лучшем случае недолюбливают бюрократов, в худшем презирают их, иногда честных, иногда незаслуженно, в еще худшем ненавидят. И время от времени начинают бюрократам головы отрывать. Мы гораздо больше антибюрократы, чем даже немцы, которые бюрократов терпят, не говоря уже о французах, которые поэты бюрократии. Это издревле самая бюрократизованная страна Запада. То было разрушение нашей традиции, нашей традиции самоуправления. А как же государь самодержец? А так. Русский человек привык любить и уважать государя, но не министра, не говоря уже об участковом уполномоченном. Иначе не получается. Русский человек всех остальных желал бы видеть аристократами или выборными демократами. У нас полиция была выборной до Петра! Это губные старосты с целовальниками, подобные англо-саксонским шерифам. Да, нам разрушили социальную и политическую традицию.

Нам разрушали и аристократию. Если Иван IV, первый западник, неуместный западник, стремился аристократию перебить, но у него времени не хватило, то Петр стремился аристократию растворить в низовом дворянстве, смешивая по сути дела два разных сословия — аристократическое боярское и поместное дворянство. Петр разрушал нам социальную традицию. Двести лет бюрократической петербургской империи. И это не было преодолено.

Но, господа, разве вектор не повернулся? Посмотрите сами. Уже император Николай I через министра, графа Киселева, выдающегося государственного деятеля николаевского времени, восстанавливает у части крестьян, у государственных крестьян, у не помещичьих крестьян, их самоуправление — не только сельский, но и волостной сход. Кстати, один симпатизировавший России немецкий исследователь России сравнивал функционирование нашей крестьянской земской демократии с функционированием британского парламента. Но мы не изучали того, что о нас писали умные иностранцы. Мы предпочитаем читать то, что писали глупые, не знавшие русского языка, которые на заказ выдумывали несуществующую Россию, наподобие маркиза де-Кюстина. Вот этого мы переводим!

Так вот, Николай Первый прекрасно понимал суть проблемы. Он понимал, что созданное западничеством противопоставление государства и общества, разрыв отношений между обществом и государством, должен быть преодолен. Это ведь его печальная фраза: «Россией правят десять тысяч столоначальников». То есть «не я правлю, не я, император». Но уже в следующем царствовании мы видим земскую, судебную, городскую реформы Александра Второго. Нам обязательно постарались объяснить, что он провел реформы на западный лад и что мы должны быть благодарны царю-освободителю за то, что он был западником и учредил у нас суд присяжных. А я на это вам скажу, что историю знать надо. Суд присяжных упоминается у нас в Судебнике Иоанна Третьего, в судебнике 1497 года. В прошлом году был полутысячелетний юбилей. И о нем вспомнил только я один на радио «Радонеж». Нет, Александр Второй восстанавливал нашу традицию самоуправления. И восстановленное земство дало блестящие результаты. Пушкин, кажется, в письме Петру Андреевичу Вяземскому, когда-то отмечал, что своей конфискацией церковных имуществ Екатерина на сто лет вперед погубила дело народного образования в России. И то истинная правда. Александр Сергеевич стоял здесь выше своего западнического дворянского мировоззрения. Он часто выше стоял, он был велик. Но как только мы вернулись к земской традиции, мы возвращаемся и к традициям народного образования. В XVII веке грамотных русских людей было гораздо больше, чем в XVIII веке и чем в первой половине XIX века. Но мы и здесь повернулись к национальной традиции, не к монастырской, но к церковно-приходской школе, которая ведь была и школой благочестия, школой грамотности, и к земской школе, которая, в общем, тоже не была вне церкви. Значит и здесь повернулось.

А насколько дальше мы двигались по восходящей, свидетельствует тот факт, что закон об обязательном всеобщем начальном образовании был принят в России в 1908 году. Правда, мы были, вероятно, единственной страной в мировой истории, в которой подобный закон принимался дважды: в 1908 и в 1932 годах. И скоро, вероятно, будем принимать его в третий раз: неграмотные люди уже появились.

Я сказал о Полибиевой схеме. Западная линия, как мы видели, — это разрушение нашей политической традиции, наш отказ от Полибиевой схемы и переход к бюрократической, абсолютной монархии. Мы восстановили демократию на низовом уровне, а сверху восстановить еще не могли: было еще рано. Государь был готов двадцатью годами позже созвать государственную думу и восстановить традицию земских соборов, но бомба Гриневицкого не дала ему того сделать.

И в том же ключе мы в праве с вами рассматривать и политические реформы последнего государя Николая Александровича, потому что с изменением в 1906 году Основных законов Российской империи мы почти восстановили по образцу XVII столетия Полибиеву схему в политическом устройстве России. Государственная дума была избрана, демократический элемент мы полностью восстановили. А верхней палатой думы был государственный совет, хотя не чисто аристократическая палата, не чисто аристократический элемент власти, но благодаря пожизненности половины членов исполняющий функции аристократического элемента. Вот видите, и здесь мы возвращались из провала к своим корням. Опять мы видим в начале XX века не деградацию России и русского общества, а наоборот их восхождение.

Увы, увы, наша проблема была не только в западничестве. И не настолько в том, что у России было много недругов. Да, недругов было много. Запад вкладывал деньги в революционную сволочь. Теперь мы все знаем, что большевиков финансировали немцы, находившиеся в состоянии войны с Россией. И Ульянова (Ленина) необходимо было судить как иностранного агента по закону военного времени. Но мы при этом забываем, что другие революционные партии и группы финансировались другими зарубежными кругами. И социалисты-революционеры (эсеры), и конституционные демократы (кадеты) делали свое черное дело не без западной помощи.

И всё-таки это мелочь в сравнении с еще рядом факторов. Один из них описан этнологической теорией Гумилева, на которого я уже ссылался. Каждый этнос, народ, в определенный момент своей истории проходит неприятнейшую фазу этногенеза — фазу надлома, фазу пассионарного или этнического надлома. Это первая фаза в этногенезе, в которой энергия не повышается, что описывал еще Константин Николаевич Леонтьев в своей великой статье «Византизм и славянство», не возрастает, а начинает снижаться. Фаза надлома опасна, во-первых, потому, что народ привык, что он непобедим, а это уже не так. Он уже в общем победим. И если не заметить этого вовремя, можно нарваться на Крымскую войну, как мы и нарвались. Во-вторых, энергичных людей стало меньше. Но тем самым каждый из них приобрел большее влияние на своих соплеменников. То есть, фаза надлома приводит к упадку внутриэтнической солидарности. Она не может быть утрачена совсем. Если она утрачена полностью, этнос прекращает существование. Но она снижается. Фаза надлома у русских началась в начале XIX века. И, конечно, восстание декабристов, даже просто движение декабристов, было первым звоночком, предупредившим о наступлении надлома. Причем это можно доказать безупречно. Дело не в том, что они устроили заговор. Дело в другом. В сравнении не только с демократическими кругами, но и в сравнении с династией, с монархом, аристократия обладает наиболее развитым чувством, если хотите, собственности в отношении своей страны. Они воспринимают ее как свою! Даже как свое имение, если хотите. Это, кстати, положительное свойство аристократического мировоззрения. Конечно, не все декабристы были аристократы, но не менее трети их могли бы называться аристократами.

Заговор против монарха несимпатичен. И уж совсем не симпатично цареубийство, что есть тяжкий грех и тяжкая культурная ошибка, если, конечно, речь не идет о тиране, которого у нас после Петра не было вплоть до разрушения России революционерами. И если бы аристократия задумывала переворот ради смены монарха, или даже династии, это было бы некрасиво, но нормально. Если аристократия выступает против монархии с целью коррекции политической системы, увеличения аристократических полномочий и прав, это понятно. Такое бывает.

Но если аристократия выступает с идеями разрушения собственной страны (!), это ненормально. Это свидетельствует о том, что надлом начался. В иных этнических фазах люди так себя не ведут. Очень легко иллюстрировать надломность при взгляде на русскую литературу. И какую литературу! Литературу золотого пушкинского века, литературу, которую мы называем классической!

* * *

Итак, нам важно изучать подробней русскую культуру начала XX века, потому что она уже миновала кризисы, потому что она уже была на подъеме, потому что мы видим ее восходящее развитие, потому что деструкция в лице русской революции была навязана нам в самый последний момент. Еще немного, и революция стала бы невозможной. И это стоит самого серьезного обсуждения.

Часть 2/3
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/25523eaed6d3471e82cbf3535eb2eca8

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Об отречении царя Николая Второго  
28 марта 2013 г. в 14:01

Радио «Радонеж», Москва. Март 2008.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, июль 2011.

Добрый вечер, дорогие братья и сестры. Я продолжаю цикл, посвященный трагическим мартовским событиям. Первая передача была о цареубийстве Александра Второго, а теперь мы говорим об отречении 2 марта (15 марта) императора Николая Второго. До сих пор почему-то не прекращаются споры о значении Николая Второго. Одни вопреки решению архиерейского собора о прославлении царских мучеников стараются видеть в императоре Николае Александровиче святого благоверного государя, ну, такого как Юстиниан Великий или Александр Невский, и даже иногда — я и такое слыхал в своей жизни — видят в нем величайшего русского святого, а то и величайшего святого всех времен и народов. Это несправедливо. Еще до прославления царя Николая я говорил об этом уже много лет тому назад по радио «Радонеж», что это не канонизация царствования, это канонизация страстотерпческого пути от отречения до трагической кончины в Ипатьевском доме. И твердо на этом стою. Я был сторонником прославления, защищал его по радио, когда на него нападали. А сейчас опять другие говорят, что «слабенький был у нас государь, мог бы всё остановить».

Император Николай был блестяще образован, причем специально образован как наследник престола. До него такими образованными великими князьями наследниками были только Павел Первый и Александр Второй. Именно с этими именами, с трагическим пресечением через цареубийство связана трагедия марта месяца.

Он не был великим государем, но он был великолепным русским человеком, и грамотным, и образованным, и воспитанным государем. И он искренне стремился всю свою жизнь ко благу своего отечества и своих подданных. Это, безусловно, правда. Он совершал ошибки. Еще раз скажу, даже Павел совершал ошибки; Александр Второй совершил несколько ошибок. Но они пока еще не прославлены церковью, что меня искренне изумляет. Однако совершали не только порядочные люди. Ошибки совершали, лишний раз напомню, и великие святые. Вместе с тем он очень много сделал для того, чтобы не произошло величайшее несчастье, которое только бывает с нацией — революция, чтобы не победили худшие из людей, которые только могут быть в народе, — революционеры, самые низшие, самые падшие. Он сделал очень много; он хотел взаимодействовать с обществом. Он не только предлагал взаимодействия земским деятелям, единственным законным представителям русской демократии. Он не только готов был сотрудничать, он предлагал им места в правительстве. Над этим трудился Петр Аркадьевич Столыпин. Ведь не пошли же в правительство лучшие, не революционеры, а такие порядочные люди как граф Гейден, Дмитрий Шипов, даже сын великого славянофила Дмитрий Хомяков, который одно время был председателем третьей государственной думы, но ушел с этого поста.

Мне доводилось отвечать на вопрос, заданный мне перед телекамерами, судя по всему, честным русским человеком: «Скажите, Владимир Леонидович, а всё-таки последний император был виноват в происшедшем?» Я честно ответил. Да, был виноват. Тем, что вел себя мягче и человеколюбивее, чем вели себя либеральные и уже тогда почти безбожные европейские правители. Какие забастовки в военное время! Надо было провести закон о том, что все рабочие призываются на военную службу на рабочих местах. Не было бы ни одной забастовки, потому что когда ты солдат, забастовка означает расстрел. Либеральная Англия ведь так поступила, мобилизовала на время войны рабочих на их рабочих местах! Можно было в условиях военного времени прижать независимую, правда, зависимую от других, нерусских капиталов прессу. Можно ведь было! Французы ведь прижали в своей самой демократичной стране Западной Европы! Когда началась война, во Франции были готовы специальные «зондеркоманды», которые должны были превентивно, при первом же сигнале арестовать возможных оппозиционеров, не революционеров, оппозиционеров! Никого не арестовали, потому что никто не посмел. Все «миролюбцы» сидели тихо, тихо! Наконец, можно было решительно сопротивляться заговору, который загонял государя в угол и даже дошел до фактического его ареста, ареста Псковского в результате безусловного, прямого предательства, нарушения присяги генералом Рузским. Да, конечно, даже в той ситуации, когда царский поезд, страшно подумать, был лишен возможности передвигаться в направлении столицы, царь мог сопротивляться.

Это очень легко себе представить. В поезде старик дряхлый, но мужественный при всей своей дряхлости, беззаветно преданный государю, министр двора барон Фредерикс, государственный чиновник — учтите обстановку того времени — который вправе утвердить любое решение государя. Не сомневайтесь, Фредерикс утвердил бы его в отсутствие палаты. В поезде также лично преданный государю, его флаг-капитан свиты, контр-адмирал Нилов, личный друг государя. И в поезде конвой. Конвойские казаки, которые пойдут за царя на смерть, если царь прикажет. Можно себе представить, что после того как Рузский в салоне только повысил голос на императора, пока Нилов ждал в коридоре, можно было просто крикнуть: «Нилов!» Нилов появился бы в секунду. «Конвой сюда! Рузского повесить! На телеграфном столбе!» И повесили бы, между прочим, быстренько и скоро; это казаки умеют. «Фредерикс! Дать циркулярную телеграмму!» Ни один телеграфист не посмел бы саботировать, после того как задрыгался в петле предатель Рузский. «Дать телеграмму: «Управляю страной. Командую армиями. Рузского повесил. Николай».

Но поймите, братья и сестры и те, кто слишком наивно чтит память последнего государя, и те, кто не преступно, но тоже наивно сомневается в том, что он вел себя правильно, поймите одну вещь. Не требуйте от человека, воспитанного в XIX веке, того, чтобы он вел себя как человек, воспитанный в XX веке или в XVIII веке. Императрица Елизавета Петровна так бы и поступила, даром что дама. Но она-то была человеком XVIII века. И она бы победила. Но не только император Николай, но даже такой святорусский богатырь как его отец, император миротворец Александр Третий внутренне не решился бы отдать такой приказ. Ну не так они уже были воспитаны! Это не недостаток и уж тем более не их грех. Это время, когда хотя бы на словах декларировали милосердие, к сожаленью, называя его нехорошим словом «гуманность». Император Николай был милосерд.

В Кровавом воскресенье он был виноват меньше всех. Это была совершенная, одна из самых удачных провокаций в мировой истории, в данном случае эсеровская провокация. Причем, провокация двусторонняя. Стрелки эсеров были в толпе. Если бы император оказался в столице, а его в столице не было, он был в Петергофе, и если бы он вышел к народу, убийцы застрелили бы его. И был бы вбит страшный клин между самодержавием и нацией. А раз его не было, значит, будут стрелять в народ. И тоже будет вбит клин между праведным православным самодержавием и нацией. Вот такая беспроигрышная одноходовая комбинация. Редко у мерзавцев удается такое.

В этой комбинации участвовал загадочным для меня способом либеральный министр внутренних дел князь Святополк-Мирский. Он налгал собственному царю, что в столице всё спокойно. Он точно знал, что будет шествие. Он не мог не знать. Три инстанции как минимум ему доложили. Ошибиться могла одна из трех, но не все три. Так не бывает. И что же царь? Уволил Мирского в отставку. А надо было отдать его под военный суд! Было за что. Ну, вы подумайте, министр в острейшей ситуации лжет главе государства! Можно ли в этом обвинить государя? Он назначил русским представителем в 1905 году, в окончание Японской войны проверенного чиновника и министра графа Витте. Витте окажется мерзавцем и предателем государя и интересов России, заключит необоснованный, проигрышный Портсмутский договор, в то время как Япония изнемогала под тяжестью войны и не могла ее продолжать. И что же? Государь милосердно благословляет Витте и делает его графом. Но почему? Порядочный человек, задумайтесь над этим, полагает, что человек, с которым он встретился, тем более, с которым он служит, тоже порядочен. Но это норма той эпохи.

Это мы сейчас привыкли, нас современная пресса приучила к тому, что министр, конечно же, непорядочен; журналист, конечно же, получил на лапу; и вообще политика есть дело грязное и хорошему человеку не следует заниматься политикой. Вот чего добились мерзавцы новые революционеры! Для чего вам говорят, что политика есть дело грязное? Для того чтобы порядочные, чистые люди, которые и должны-то ею заниматься, политикой не занимались! Император Николай Александрович думал иначе! И в высшем свете он был прав. В высшем освещении, ибо у христианина этика есть продолжение его вероисповедания, а политика есть продолжение этики. Так жил, так действовал император Николай.

Нет, не можем, не смеем его упрекнуть! В ошибках да, но не в преступлениях. Но и вместе с тем должны всегда помнить. Его царствование дало очень много, дало последнего великого государственного деятеля в истории России Петра Столыпина. И, кстати, всё хихикаем: такой-то министр старик, такой-то из ума выжил. А, между прочим, были блистательные министры! Министров подбирал государь. Министр финансов Владимир Коковцов, главноуправляющий земледелием Кривошеин, министр земледелия Риттих и так далее. Их тоже выбирал государь. Да даже одно то, что он еще в молодом, еще в невзрачном в глазах двора, в саратовском губернаторе, правда, родовом дворянине, земельном дворянине Петре Аркадьевиче Столыпине нашел последнего великого государственного деятеля отечественной истории, даже если бы он одно это сделал, он доказал бы, что он на своем месте. А ведь он дважды пытался предотвратить мировую бойню, предлагал самоограничение государств в вооружениях. Когда шли юбилейные, кажется, 1997-98 годы, кажется, я единственный вспомнил, что прекращение гонки вооружений (тогда так не говорили) есть идея Николая Второго. Все борцы с гонкой вооружений во всем мире помалкивали. Превентивным договором с кайзером Вильгельмом Вторым на рейде в Бьорке царь пытался остановить создание противостоящих военных блоков, то есть по сути дела остановить Первую Мировую или Великую войну. Европейские правительства и государи не поддержали императора Николая. Я не говорю, что он был великим государем, но выдающимся он был, удивительно тонко чувствующим всю мировую политику был. Но износилось русское общество.

И вот чем всё кончилось. Цареубийство есть тягчайший грех. Мы с вами его не совершили. У меня нет ни одного предка, который был бы причастен к цареубийству. И в этом каяться я не буду никогда, и вам не желаю. Но каяться мы должны в другом. Мы допустили цареубийство. Монарх даже ограниченный, даже с парламентом, даже, что было совершенно необязательно, с конституцией, даже ограниченный государь исполняет кроме того, что он первый сын церкви, еще одну роль — он всегда символ единства народного. Кстати, англичане живут без конституции и неплохо себя чувствуют, а парламент у них всё-таки с XIII века. Правда, открыт он был позже, чем у нас на Руси. У них в 1265 году, а у нас в 1211 году. И символом единства народного был наш последний страдалец государь Николай Второй, и всё ведь для этого делал.

Как напишет видный публицист XX века Иван Лукьянович Солоневич в своей «Народной монархии»: «Разве самодержец мешал вам заниматься кооперацией или физкультурой? Не мешал. Лишили вас государя? Ваша вина!». Примерно так, я по памяти цитирую. И всё пошло в разнос в матушке России. Откуда-то «Украина» появилась, откуда-то «Беларусь». А потом даже такое смешное получилось, что часть русских земель назвала себя «суверенным Казахстаном». А такого-то и слова при государе не было. И ни один казах такого слова не знал. Вот в этом мы виноваты. И мы всё-всё должны восстановить.

А государь смиренно принял свой страстотерпческий крест, чем и возвысился до высот небесных. Если каждый из нас именно в эти дни, когда мы лишились единства, мы лишились царя, пойдет в храм и подаст на молебен прошение, а, следовательно, и на литургию, подаст обращение государю-страстотерпцу Николаю Александровичу и святым царственным мученикам, безвинным и безвинно убиенным, мы будем правы. В эти дни всем надо помолиться. Мы не защитили государя, и он не смог нас защитить. Но он теперь за нас молится. И мы давайте к нему обратимся молитвенно. И Бог по милосердию своему восстановит нам единство. Помните, с этой страшной даты 2 (15) марта 1917 года у нас не было ни одного русского правительства! Николай был последним. Законным правителем был и верховный правитель, адмирал Александр Васильевич Колчак, тоже страстотерпец, но он до столиц России так и не добрался. Он лишь пытался, безнадежно пытался восстановить Россию, которая лишилась царя. Молитесь убиенному государю Николаю, и Россия восстановится. Помогай вам Бог!

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

О русской революции  
28 марта 2013 г. в 13:47

Новоспасский монастырь, Москва. 2008.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, март 2012.

Прослушав или прочитав эту лекцию, вы узнаете:

  • - сколько революций было в России на самом деле;
  • - что революции длятся десятилетия, а не свершаются за один день;
  • - каким способом англичане смогли преодолеть последствия своей революции;
  • - что «старая и добрая Англия» в действительности вовсе не старая;
  • - о чем англичане никогда не говорят за чаем и в парламенте;
  • - что слово «жид» считается оскорбительным только в России и больше нигде в мире;
  • - что евреи, исчезнувшие в I веке, и современные ашкенази — совершенно разные этносы;
  • - что никакой «революции Мэйдзи» в Японии не было и т.д.

Я занимался в своей жизни предпосылками революций и в печатном виде, в бумажном виде (сейчас уже все привыкли к электронным носителям). И в 1995 году, а фрагментами еще раньше, напечатал большую статью, которая, чтобы вам было легко иметь с ней дело, была названа в хрестоматии «Иное» 1995 года как «Россия XX века. Диагноз историка культур». В таком виде она висит и до сих пор на сайте russ.ru (http://old.russ.ru/antolog/inoe/mahnach.htm) Российского университета. Немного измененная, потому для вас в принципе всё равно, она также висит на моем сайте http://mahnach.ru и там называется просто «Диагноз». Хрестоматия «Иное» была издана четырехтомником, тиражом 5000 экземпляров. И, понятно, что она никогда не будет переиздана. А статья «Диагноз» выходила многократно, в частности в моем бумажном сборнике 2000 года. В ней я писал о предпосылках революции. Я усматривал три предпосылки, господа, из которых одна была объективной, а две разогнались и стали объективной реальностью.

Объективной предпосылкой была биологическая сущность вида Homo sapiens sapiens. В соответствии с теорией этногенеза Льва Николаевича Гумилева русские в начале XIX века вошли в этническую фазу надлома, а это способствует потрясениям, в том числе революционного свойства. А от субъективных предпосылок тоже никуда не деться, потому что они действуют до сих пор. И они действуют настолько сильно, что мешают нам покинуть фазу надлома и выйти в уютную фазу инерции. Эти предпосылки — феномен русского западничества, сложившийся в конце XVII — начале XVIII века, чьим проповедником являлся второй русский тиран Петр I, культурный раскол этнического поля, и наличие революционной антисистемы или революционных антисистем. Видите, сколько лет прошло, а я и сейчас не в состоянии квалифицированно ответить, была ли одна антисистема или их было более. Термин антисистема принадлежит Льву Гумилеву, который занимался ими и вне русской истории. Например, была антисистема и перед французской революцией в XVIII столетии, а у нас, соответственно, в конце XIX — начале XX столетия. Это то, повторяю, что я уже давно опубликовал еще в 1995 году. «Антисистемы» печатались многократно в православных изданиях, в «Миссионерском обозрении», в журнале «Православная беседа». Только ленивый человек не читал того, что Махнач написал про антисистемы. Искренне рекомендую вам таковыми не быть. А если после того вы захотите почитать и то, что сам Гумилев написал об антисистемах, будет еще лучше, потому что вам предстоит нести это братьям и сестрам. Вот нельзя, чтобы мы не владели свободно категорией «антисистема». Нельзя, вредно и опасно, чтобы мы называли антисистему заблуждением, просто западничеством или даже ересью, потому что худший и злобнейший еретик лучше самого доброго и прекрасного антисистемщика.

Я об этом писал. Потому зря время терять не будем, его у нас нет. Будем говорить о самой революции, о ее границах. Мой диагноз состоит именно из этих трех глав: увлеченность западничеством, фаза надлома и антисистемы. Я признаю, что были и другие факторы. Эти факторы поддерживали, подкармливали революцию. Были иностранные деньги. Были, безусловно, заговорщические и полузаговорщические организации, которые подкармливали революцию. Но это всё мелочь. Сколь ни были бы мне противны франкмасоны, они не могут учинить революцию. Ее вообще никто учинить не может, даже нечистый. У нее должны быть предпосылки. А нечистый и франкмасоны могут лишь поддерживать, в нужный момент подталкивать революцию. Я хочу, чтобы вот эта мысль запала вам в голову. Про немецкие деньги Ленина мы знаем все, но ведь были и англосаксонские деньги. А их стали исследовать и разрабатывать только после Второй мировой войны, и до нас они дошли только в настоящее время. Я рекомендую вам такую честную и неглупую американскую книгу как «Уолл-стрит и большевицкая революция» (Wall Street and the Bolshevik revolution) профессора Энтони Саттона. Это интересно, но повторяю, это не раскрывает всей революции, а только оттеняет ее: а вот и этот фактор действовал. Спасибо профессору Саттону. Да, конечно, действовал. Куда денешься? Они и молчат, потому что сказать ничего нельзя.

Но вот сама революция. Я категорически декларирую, господа, что, прежде всего, ни в коем случае не могут рассматриваться отдельно Февральская и Октябрьская революции. Одинаково неправы и объективно вредны, хотя могут быть при том добрыми людьми, и те, которые (с трепетом и придыханием) говорят «Февральская революция» и с омерзением «октябрьский переворот», как и те, которые говорят с пренебрежением «февральская буржуазная революция» и из одних заглавных букв «ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ». Кстати, когда она произошла, да и вообще в первой половине 1920-ых годов не было ни «великой», ни «социалистической». Такого термина еще не было, его придумали в «стране побеждающего социализма». Его даже не Ленин придумал, его придумал, может быть, не сам Сталин, но придумали в его эпоху. Это нонсенс, таких революций не было. Была одна революция, и она проходила свои фазы. Сейчас со мной согласны почти все. По случаю мрачного юбилея 1917-го года примерно то же самое я читал в Институте философии Академии наук. И пожилые философы, которые долгое время были в своей жизни марксистами, не стали мне возражать. Они до сих пор несколько зашорены, несколько марксистские, но все-таки неглупые и довольно образованные люди.

Я, правда, иду дальше. Я считаю, что и первой революции в России не было. Ну не было и всё. Была одна революция. Она началась и покатилась «красным колесом» согласно Александру Исаевичу Солженицыну. И это колесо приостановил с помощью добрых русских людей, которых было много, с помощью в какой-то мере последнего нашего государя страстотерпца наш последний великий государственный деятель всей русской истории министр-председатель и статс-секретарь Петр Аркадьевич Столыпин. Он приостановил, но остановить не смог и погиб, раздавленный этим колесом.

Видите ли, если различать различные фазы, несомненно, бывшей революции и называть их самостоятельными революциями и взять, к примеру, «Великую Французскую революцию», начавшуюся в 1789 году, тогда мы должны сказать, что с 1789 года во Франции произошли: «фельянская революция», «жирондистская революция», «якобинская революция», «Великая Термидорианская революция», но еще и «Бонапартистская революция»… И я еще не все перечислил! Но пять есть, бесспорно. Понимаете, да? Каждая полноценная революция, будь-то английская, французская и, увы, российская, проходит свои фазы.

Сначала она работает на подъеме, потом на спуске. Никто и никогда революцию не победил. Иногда от революции спасает иностранная оккупация. Например, в Испании, в Баварии в 1918-1919 году. Но ведь это же удача какая должна быть, чтобы вас иноземцы оккупировали, ибо хуже революции ничего не может быть! И иноземная оккупация лучше революции! Но Россия слишком большая и могучая, чтобы ее можно было так запросто оккупировать, как, кстати, и Китай. Вот, например, полностью прокрученная Кхмерская революция в Камбодже, она же Кампучия. Революция Пол Пота. Три четверти наличествовавших на планете кхмеров погибли. И спасли кхмеров от полного самоуничтожения вьетнамцы, которые совсем не собирались кхмеров спасать, а просто оккупировали Камбоджу. И при этом был прикончен Пол Пот. Вот так оккупация спасла остатки кхмеров. И даже есть некоторый прирост населения. Никто и никогда не остановил революцию изнутри, но внешние потрясения иногда ее останавливали. Каждая революция проходит по одному и тому же сатаническому сценарию. Каждая следующая ступенька радикальнее предыдущей до тех пор, пока революция крови не напьется и не пойдет на убыль. Чем дальше, тем больше революция будет кушать революционеров. Сразу всех не скушает, кто-то останется на потом. Но тем не менее. По этому поводу у меня тоже есть статья 1994 года. В интернете, по крайней мере, есть на моем сайте, и называется «Как это было у других».

Когда я называю книги, даже не Энтони Саттона, а какого-то Махнача, следует это незамедлительно записывать, даже если идет звукозапись: книжку вы не будете искать по видеозаписи, и я буду работать впустую.

Это книга о преодолении последствий революции. Революция сходит на нет довольно долго, кстати. Вот и у нас была так называемая Первая революция, которую как мерзкую гадину придавили окончательно в 1907 году, но как это обычно бывает, не совсем. Она возобновилась, воспользовавшись иностранными вливаниями и крайне благоприятной обстановкой тяжелейшей германской войны, которую можно по-сталински называть «империалистической», что мне все равно, а можно и «великой войной», как говорили во время Белого движения. Заметьте, как малозначительны внешние факторы, ведь потребовалось три года тяжелейшей войны с крайне ненадежными союзниками, чтобы реанимировать революцию.

Во всякой революции есть более или менее устойчивая контрреволюционная, а если повезет, то и антиреволюционная составляющая. Чувствуете разницу? «Контр» значит против, а «анти» значит отрицание, то есть отрицание революции. Как, например, бретонские и вандейские шуаны в годы французской революции, так и Белое движение с одной стороны и крестьянское антиреволюционное движение с другой стороны в русской революции.

Все революции равногнусны и равноомерзительны. Похоже, что доктор Мальтус прав. Не знаю, прав ли он насчет войн, но насчет революций он прав. Французская революция была такой же кровавой, как и российская. Английская столь же кровавой, сколь и французская. Но с поправкой на демографию своего времени. Население росло, потому в нашей революции погибло больше, чем во французской, а во французской больше, чем в английской. Но каждому погибшему человеку от этого не легче. Социальной нравственности от этого не легче. Численность населения подрубалась, сокращалась на один и тот же процент.

Я не заканчиваю свою лекцию, но на самый интересный вопрос, на кульминацию того, ради чего сегодня ее читаю, ответить не могу. Современный историк не может ответить на вопрос, закончилась русская революция или нет. Похоже, что нет. Мы знаем, что она началась в 1904 году. Безусловно, у нее была предыстория в XIX и в XVIII веках. Фаза надлома начинается в начале XIX века. Тогда же она происходит у литовцев, волжских татар, поляков, евреев ашкенази. Это целая группа народов-ровесников. И у турок-османов, кстати, тогда, казалось бы, наших основных врагов. Это всё понятно, но феномен русского западничества примерно на сто лет старше. А революционная антисистема немножечко моложе вступления русских в фазу надлома, на два или три десятилетия, может быть, четыре. Здесь не может быть точных дат.

Давайте посмотрим, сколько длилась английская революция. Начинается она в начале сороковых годов XVII столетия. Можно даже считать точкой отсчета год 1642-ой, как у нас 1905-ый. А вот когда она заканчивается? Смертью Кромвеля? Реставрацией Стюартов? Нет, потому что второй после реставрации Стюарт, король Яков II пробочкой вылетел из своего дворца. Английская революция заканчивается в XVIII веке, безусловно, после 1715 года, вне всякого сомнения, после королевы Анны, когда сложились и были приняты сословиями, политическими силами новые принципы взаимоотношений между королем, парламентом и кабинетом, которые эволюционировали, конечно, но редко изменялись с тех пор до наших дней, хотя голландская штатгальтерская династия сменилась ганноверской.

Кстати, почему все смеются над русскими, когда надо смеяться над англосаксами? Ганноверская династия как последняя подзаборная девка по случаю войны с немцами в 1914 году решила, что она больше не ганноверская, а «виндзорская». Мы тоже повели себя как полные идиоты, в том числе и последний, простит он меня, надеюсь, государь Николай Второй, когда Санкт-Петербург переименовали в Петроград. Это глупо, потому что слово это из голландского языка, а в 1914 году мы с Голландией не воевали. А даже если бы и воевали, смешно из-за этого менять название собственной столицы. Хорошо, что «графу» Собчаку не пришло в голову вместо Санкт-Петербурга восстановить название Петроград. Пришлось бы сейчас еще раз изменять название. Примерно так. Но англичане повели себя хуже. Это как если бы Романов сказал, что он более вовсе и категорически не Романов, а как-то по отцу «Александров» или «Царскосельский». Вот что сделали англичане. Династия виндзорская все равно есть династия ганноверская, хоть они тресни!

Так вот вернемся к революции. Она закончилась только тогда, когда установились новые принципы. Учитесь у англичан! Не забывайте, что двести пятьдесят лет Англия и англичане были нашими основными врагами, со времен Петра I, особенно опасными врагами, когда они формально были нашими союзниками, как в начале наполеоновской эпопеи, когда на английские деньги, английскими интригами был убит наш император Павле Петрович, и как в Первую мировую войну, когда мы каштанчики из огня голыми ручками для англичан таскали. Примерно двести пятьдесят лет они были нашими основными врагами, пока Англия в годы Второй мировой войны по сути дела перестала быть великой державой и быстренько превратилась в драный шлейф Соединенных штатов Северной Америки.

Еще в начале 1994 года я опубликовал свой доклад 1993 года, свою статью «Они не знали друг друга». Она была посвящена творчеству Даниила Леонидовича Андреева, выдающегося мистического поэта, и выдающегося мистического прозаика Джона Рональда Толки. И вот там в первой части статьи, которая есть только на моем сайте, я обратил внимание не только на их близость, но и на культурную близость русских и англичан, на нашу определенную похожесть. Нас совершенно напрасно сравнивают с немцами и с французами из западных европейцев. А сравнивать надо с англичанами и с испанцами. Тогда обнаружите интересные вещи, интересные сравнения, интересные моменты. И повторяю, не надо забывать, что Англия была нашим врагом номер один два с половиной века. Нам надо внимательно смотреть на английский опыт. Англия нашла выход из положения. Ну да, была революция, ну была… До появления очень талантливого фильма Кромвель в 1950-ые годы, который занял видное место в международной фильмотеке и который я видел, английский школьник имел самое смутное представление о том, что происходило в 40-ые годы XVII века в его стране и какая там неприятность произошла с каким-то королем. Уверяю вас, что Англия свободная страна, доступ к истории есть, можно пойти в библиотеку и прочитать, но вот школьные программы были ориентированы на более приятные моменты британской истории, не на цареубийства. Конечно, школьник мог узнать, что королю отрубили голову, причем топором, что проще, элегантнее, нежели подвальный расстрел нашего императора с семьей или мерзкая гильотина, на которой раньше, чем оттяпали башку ее изобретателю доктору Гильотену, оттяпали доброму королю Людовику XVI, очень достойному. А тут просто топором…

Англичане решили, что Англия — «добрая и старая». Вот русские решили, что Русь святая, но в этом сомневаются и, когда находится русский, опять так не жид, который, как известно, по веревочке бежит, когда находится русский, который сомневается, что Русь святая, ему почему-то по зубам немедленно не дают. А вот в Англии лет двести давали по морде тому, кто сомневался, что Англия действительно добрая и старая. И так и получилось. В Англии решили, что Англия отныне — страна традиций. Вы думали, что это решили в средние века? Ничего подобного! Это решили в XVIII веке. Но так крепенько решили, что Англия стала страной традиций, доброй и старой.

Я видел киносъемку, как возводится современная британская деревня. Там на месте я бы всё распознал. Вот здесь вот стоят дома, может быть, даже XVII века, тюдоровские дома, даже не тюдоровские, стюартовские. Двухэтажные домики, прилепившиеся торцами, с полисадничками. А вот здесь возводят новые дома, и выглядят они точно так же, как старые. Вот так же! Более того, пока строят второй этаж, цоколь уже покрылся мхом. Не знаю честно, браться и сестры, климат такой или у них есть специальный рецепт замшения. И рамы оконные поднимаются и опускаются. Представляете себе, что такое в сыром английском климате поднимающиеся деревянные рамы? Как часто они заклинивают? У сэра Артура Конан-Дойля есть даже детективный рассказ из холмсовской серии, где сюжет завязан на том, что рама не доходила до конца, потому что она разбухла от влаги и не доходила. Это безумно неудобно, но это не имеет никакого значения! В Англии рамы поднимаются, а не распахиваются! И всё! Об этом не спорят! А революция есть непристойность, потому о ней не говорят, за чаем не говорят, за five o’clock’ом не говорят. А если не говорят за чаем, то значит, не говорят и в парламенте. И всё! И отлично живут! Точнее, прожили четыреста лет. Правда, сейчас уже наступает их этническая смерть. Кончилась история англосаксов. Но мы-то на четыреста лет моложе.

В моей статье «Как это было у других» я разбираю и французов. Я не люблю французов. Конечно, могу уважать французов. Чту французских героев. Уважать противника — не только достойно и благородно, это еще и полезно. Но не люблю их, но что я могу сделать? Всё равно «каждое лыко в строку». Вот появилось новое словечко «толерантность». А я, простите, браться и сестры, сразу вспомнил, что значит по-французски maison de tolérance. Если кто-то не знает, это значит дом терпимости. Французам просто не повезло. Если бы у них революция произошла одновременно с англичанами, ой, чего было бы в Европе! Испания поправила бы свои претензии на мировое господство. Во Франции революцией должна была быть Фронда в 60-ые годы XVII века. Но не получилось. Фронду вы все знаете, Александра Дюма читали. Революция вовремя значит революция в фазе надлома. Не получилась у французов революция из Фронды. Революция произошла более чем на столетие позже. Вот тут-то они и налетели бедняги. Бедные французики, потому что революция пришлась уже на фазу инерции. Французы уже вышли из фазы надлома в фазу инерции и на всю их оставшуюся жизнь до настоящего момента революционные идеалы стали французскими идеалами. Англичане презирали революцию, а французы ею восхищались. Трехцветную тряпку сделали государственным флагом, и она до сих пор их государственный флаг. Людоедскую песенку сделали государственным гимном, и Марсельеза до сих пор их государственный гимн.

Стыдно! Мы, югославы, албанцы и китайцы всё-таки довольно давно избавились от Интернационала как от государственного гимна. Ну, хоть от Интернационала избавились! Но Путинька ухитрился навязать нам в качестве государственного гимна гимн СССР. И я не понимаю, почему русский человек не чувствует себя оскорбленным! Нет, не тем, что это советский, коммунистический гимн. Музыка даже ничего (неплоха). А тем, что в Латвии не этот гимн, в Молдавии не этот гимн, даже в «Туркменбашетии» не этот гимн! А господствующей русской нации навязывают тот же гимн, но только без Латвии, Молдавии и «Туркменбашетии»! Земли и достояние воруют, а гимн тот же! И мечтают лишить нас ядерного потенциала и затем отправить обратно в коммунизм, но только без бомбочки. Мне не нравятся ни прежние, ни новые слова гимна, но прежние принадлежали исторической России, могущественному государству под названием Советский Союз на территории России. Довольно мерзкое название, но всё-таки то была Россия, потому что то была вся Россия, Российская империя. Обгладили Россию, а потом навязали обглоданной России обратно тот же советский гимн. Разве это не издевательство? Разве это не оскорбление?

Это был не уход от темы. Это нам сейчас понадобится. Моя лекция уже завершается. Так вот французы романтизировали и идеализировали революцию. Талантливейшие французские мастера пера, кисти, кинематографа воспевали революцию. Вспомните Виктора Гюго, Эжена Делакруа. Но за это они поплатились тем, что их трясло: пять республик, две империи, две реставрированные монархии, директория, диктатор, хотя и не очень кровавый, глупый популистский диктатор генерал Буланже, жестокий гражданский вполне законный диктатор Леон Гамбетта, попытка фашистского переворота перед Второй мировой войной, попытка парашютистского переворота перед де Голлем после Второй мировой войны. Извините, если что-нибудь забыл. Сто пятьдесят лет трясло как полных идиотиков. Я думал, что последний великий француз — думаю, что он вообще последним и останется — Шарль Де Голь прекратил это и остановил тряску французов. Ничего подобного. Опять трясет. Опять. Уж если президентом Франции становится венгерский еврей, то значит, всё еще трясет. Если арабские иммигранты-оккупанты безнаказанно сжигают тысячи автомобилей и бьют сотни витрин, то значит, еще трясет. Франция более свободная страна, нежели несвободная Российская Федерация. Если бы у нас начали жечь автомобили, хотя оружия у нас у частных лиц, наверное, в десять раз меньше, чем у французов, то оружие взялось бы из ниоткуда, и на каждый сожженный автомобиль был бы один убитый азербайджанец или чечен. Хлоп да хлоп! Вот и жечь перестали бы. Уверен, не сомневаюсь! Так что Францию всё еще трясет.

Вот как обращаются с революцией не по-французски, а по-английски. А чем не должна окончиться революция. Мой друг и отчасти соратник, юрист Сергей Петрович Пыхтин однажды родил великолепное определение: «Революция заканчивается тогда, когда перестает действовать полевая артиллерия». У нас полевая артиллерия всё еще действует. Значит, революция не закончилась. От несчастного убиенного Карла I Стюарта до конца правления королевы Анны прошло три четверти века. Россия больше Великобритании. Почему бы если у них революция продолжалась 75-80 лет, у нас ей не продолжаться 90 лет? Но одной революции, не нескольких как во Франции, а одной. Почему бы нам не признать, что коллективизация есть такая же фаза революции как Февраль и Октябрь? И последняя фаза коллективизации — ограбление Никиткой Хрущевым остатков русского крестьянства в конце 1950-ых годов. Полевая артиллерия еще в ходу, русские люди зачищены в Чечне. Кого не убили, тех выдавили. В Кремле сидит правительство, которое думает о восстановлении Чечни для чечен, а не о выплате компенсаций и постройке индивидуальных двухэтажных домов для беженцев из Чечни. И русские люди терпят такое правительство в Кремле. Революция еще не закончилась, полевая артиллерия в ходу и будет в ходу.

Вопрос о периодизации революции. Я ненавижу революции не в качестве октябрьских или ноябрьских, февральских или мартовских, а целиком во всех фазах. Кстати, самый страшный месяц для русской истории — это март. Первый месяц римского календаря, месяц бога Марса. Год назад я сделал по этому поводу цикл из трех передач на радио «Радонеж», конечно же, потому что в марте трагически погиб император Павел I, в марте трагически погиб царь-освободитель Александр II, и в марте по сути дела погиб, потому что был принужден к отречению убиенный император Николай II. Надо сказать, что цареубийства Павла и Александра I были предпосылками революции, а не самой революцией. Тогда почему бы не признать, что наша революция просто незакончена? Вот о чем сейчас мечтают наши недруги! Украина отделилась не в тех границах, на которые она имела бы право? Вы же хотите изменить реальность? Помните, как в школьные годы: «Заиграли, заиграли, заиграли!»? Нет, не заиграли! Англичане вернули всё! Всё, что частично потеряли, утратили в ходе своей революции. Это и было окончанием революции. Наша революция закончится, когда мы всё вернем. Ничего не заиграете, ребята! Не заиграете, вы же всё равно нас боитесь. Они и будут нас бояться по одной причине. Если с точки зрения православного человека ценность человеческой жизни в исламском мире несколько занижена, то ценность человеческой жизни в западном мире, безусловно, завышена. Они нас боятся, потому что умирать не умеют. И потому всегда будут проигрывать. А кто их этих русских знает! А вдруг бомбочкой шмякнут! А вдруг им Земля и прогрессивное человечество без русских и России ни то что не нужно, а просто противно. Возьмут и брякнут бомбочку по «Вашингтонскому обкому». Вот так.

Повторяю, революции омерзительны де-факто. Любые революции. Я антикоммунист очень старый. Многих, сидящих в этом замечательном зале под этими замечательными сводами XVII века еще не было, когда я стал антикоммунистом в самом конце 60-ых годов. С этим у меня всё в порядке. Но дело не в том, что я антикоммунист. Я антиреволюционер. Мне совершенно безразлична разница, мне неинтересны разговоры о том, кто хуже — Александр Федорович Керенский или Владимир Ильич Ульянов, Иосиф Виссарионович Сталин или Владимир Владимирович Путин. Ну, вот просто безразлично. В одном анекдоте про Сталина его вроде бы спросили о том, какой политический уклон хуже — левый или правый. «Оба хуже», ответил Сталин. И эти все хуже. Все нелегитимны, все хуже. Третьего марта 1917 года, как перестал управлять Россией последний наш государь. Все последующие хуже, впрочем, может быть, за исключением законного правителя, но не всей России, адмирала Александра Васильевича Колчака, тоже убиенного. Он пытался, но не сумел восстановить государство. Великий француз, римский католик и монархист Жозе де Местр, известный консерватор середины XIX века, реакционер, контрреволюционер, а на самом деле антиреволюционер написал примерно следующее: «Всякая революция есть следствие злоупотреблений властью, но последствия всякой революции неизмеримо хуже последствий любых злоупотреблений любой властью». Всё правда. Надо было иметь мужество, чтобы написать такое. И нам неизмеримо легче будет выбраться из последствий революции, если мы возненавидим революцию так же, как условием совершения таинства покаяния, условием преодоления греха является отнюдь не то, что христианин распознал, квалифицировал грех и даже сказал, что он грешен, а условием является то, что он возненавидел грех. Это можно прочитать в любом учебнике Закона Божия. Учитывая, что я разговариваю в элитной, может быть, в сверхэлитной аудитории, надеюсь, что я вас убедил. Но если я вас убедил, это станет частью вашей жизни, помочь окружающим возненавидеть этот грех, грех революции.

В сущности, я закончил. Напоследок хочу сказать вам одну вещь. Может быть, кто-то знает, но большинство, наверняка, нет. Термин «революция», кроме исторических, политических наук, искусствоведения, есть еще в науке астрономия. Кто-нибудь знает, что он означает в астрономии? Полный оборот планеты вокруг светила с возвращением в исходную точку орбиты. Чего я нам и желаю.

Вопросы и ответы

Вопрос: Я так понимаю, что вы уважаете Гумилева, да? Но чем построения Гумилева отличаются от марксистско-ленинской философии? Ведь у того и у другого в истории всё происходит по закону. У марксистов смена формаций, у Гумилева фазы этногенеза.

Ответ: Какая мне с этого разница, если появление новых этносов, смерть старых этносов видны вам, как и мне. Или вы мне сейчас, возражая Гумилеву или не возражая, найдете хоть одного римлянина?

Вопрос: Я могу вам показать китайца.

Ответ: Китайца вы мне можете показать, но слово «китайцы» неизвестно китайцам.

Вопрос: Хань.

Ответ: Слово хань есть, в крайнем случае, название государства, существовавшего примерно с середины II века до Р.Х. Значит, те «китайцы», которые, как мы подозреваем, жили до того, не называли себя «хань». Они называли себя «джоу». А еще до того они называли себя «шан».

Вопрос: А евреи?

Ответ: А древние евреи исчезли во времена Спасителя и Апостолов. А сейчас евреев не существует. Те, кого у нас (в России) называют «евреями», — это не этнос вообще.

Вопрос: Там, где общность, там и появляется народ. Это биология.

Ответ: Да, конечно, биология. Но тогда мы с вами есть один этнос с татарами.

Вопрос: Нет, мы и татары генетически разные.

Ответ: Правильно, но и евреи тоже разные. Евреи ашкенази — это другой этнос в сравнении с евреями сефардами.

Вопрос: Но какое-то общее ядро всё равно остается?

Ответ: Какое-то общее ядро с татарами у нас тоже есть.

Вопрос: С татарами? Нет, не факт. Последние генетические исследования показали, что наш (русский) генотип свободен от монголоидного влияния.

Ответ: Он не свободен от монгольского влияния, но и татары в подавляющем большинстве — европеоиды. У них есть ордынская примесь, безусловно, но в основном они всё-таки булгары. Господь просто дурно обошелся с татарами, вероятно, за какие-то грехи и навязал им в президенты замухрышку и монголоида Шаймиева. Он настолько не похож на типичного казанского татарина, что можно только пожалеть татар.

Я был юношески невинно влюблен в чистокровную татарку с татарским именем, хотя она была москвичка. Кто бы мне сказал, что она была похожа на нечто монголоидное. Нас сумели поссорить. Мои родители очень не хотели Гуленьку, а Гулины родители очень не хотели меня, и вообще в пятнадцать лет можно поссорить молодых людей. Но у нее был идеально правильный овал лица, зеленые глаза и русая косища до органа усидчивости. Единственное, что только смуглокожая. Голливуд отдыхал полностью. И кто бы сказал, что в ней что-нибудь монголоидное. Я в Казани бывал, у меня есть там друзья. Я знаю, на что похожи казанцы.

Вопрос: А какова роль Бунда в революции? Или организации вообще значения не имеют, а имеют значение только какие-то объективные никем не управляемые процессы?

Ответ: Роль Бунда в революции ничтожна. Но, безусловно, нельзя назвать ничтожным моментом то, что подавляющее большинство этнических ашкенази если не поддержали революцию активно, то хотя бы пассивно. Это один из факторов — еврейское участие в революции, безусловно, конечно. Во всяком случае, это дает нам больше прав предъявить претензии евреям ашкенази — сефардов, видимо, в России совсем нет и тогда не было — гораздо масштабнее, чем они предъявляют небезуспешно немцам, и назвать это «русским холокостом». Слово «холокост» всё равно греческое, а не еврейское. Да, дает. Это боковые факторы, участие в революции.

Вопрос: А что есть основной фактор?

Ответ: А основные факторы развивались в XVIII и XIX веках, они мною перечислены и указаны в этой лекции и в статье «Диагноз».

Вопрос: Независящие от нас факторы?

Ответ: Не надо повторяться! Я уже ответил вам один раз и не обязан никакому слушателю на один вопрос отвечать трижды! То, что уже произошло, существует действительно независимо от нас. Но ничего не произошло независимо от нас. Русское западничество создали люди, а не злой дух какой-нибудь. Но когда создали, тогда уже есть. Избавляться надо, совершать следующее сознательное человеческое действие!

Вопрос: А мы сейчас в какой фазе находимся?

Ответ: Не знаю. Либо в надломе по-прежнему, либо в фазе переходной от надлома к инерции в соответствии с теорией этногенеза. Это плохо, потому что межфазовые переходы, утверждает тот же Гумилев, хуже, чем сами фазы. Понятно, да? Немножечко корректируются стереотипы поведения. Они этнические, безусловно, но корректируются.

Кстати, отвечаю вам, хотя вы прямо не спросили, но спросили косвенно. Ну, в самом деле, почему по-польски «жид», по-чешски «жид», по-английски «жид», по-немецки «жид», а вот по-русски «жид» говорить неприлично? Я не слышал, чтобы какой-нибудь американский жид оскорблялся на то, что он — Jew. А ведь в английском языке слово еврей есть. Английский перевод Нового Завета содержит послание св. апостола Павла евреям, но только там не «to the Jews», а «to the Hebrews». А очень просто. Я полагаю, не навязывая вам свою точку зрения, что жиды стремятся стать «евреями», что они сумели проделать только в России, не потому, что это слово чем-то оскорбительно, иудей — слово как слово, а потому что они хотят хотя бы нам доказать, что они те самые евреи, которые были при Моисее. Претензия на нарушение теории этногенеза. А то были абсолютно другие евреи.

Вопрос о Вадиме Валериановиче Кожанове.

Ответ: Вадим Валерианович не историк, а литературовед. Я с удовольствием читаю, что он пишет о Тютчеве, и с благодарностью его вспоминаю. Он написал о поэте блестящую книгу. Но когда он пишет про хазар! Был такой случай в 1994 году. Была конференция «Единство церкви». Кажется, там председательствовал нынешний наш любезный хозяин владыка Алексий (Фролов). Только тогда он был, кажется, архимандритом, а не архиепископом. И там после моего доклада «Культурология церковных расколов» было заявлено, что «плохой Махнач обидел выдающихся богословов Кочеткова и Борисова». Обидел, грешен. Но если Кочетков и Борисов — богословы, то азм многогрешный — уже Геродот. То же скажу и о Кожанове. А тетя Дуся считает так…

Вопрос: Но мнение Кожанова на чем-то основано?

Ответ: Мнение тети Дуси тоже будет на чем-нибудь основано.

Вопрос о происхождении евреев в России.

Еврейство существовало в России еще до событий 1613 года. Тогда они так надоели киевлянам, что святый благоверный князь Владимир Мономах едва спас им шкуру и согласно с другими князьями повелел им никогда более на Руси не жить. Но это не важно. Важно, что в начале XII века они на Руси-то еще были. Субстрат существовал. Да, из Польши, из Польши, вернее, из западнорусских земель.

Вопрос: А туда пришли из Германии?

Ответ: А этого никто не знает. А вот немцы считают, что они пришли в Германию из Польши, с востока.

Но мы увлеклись, Это не та тема. А началось всё с вашего упоминания Бунда.

Вопрос о роли религии в революциях.

Ответ: Что касается реформации, она порождала революционные явления и даже совпадала с таковыми, вспомним Нидерланды. В сущности это некая кальвинистская революция. Но сама реформация как таковая, безусловно, революцией не является. Это процесс религиозной жизни, а религия вообще не материальна. Религия внутри нас. У Алексея Степановича Хомякова есть разработки того, что протестантизм вытекает из антиправославия римского католичества. То есть, это длительный процесс, но отдельные революционные черты он принимает. Я говорил о законченных, классических революциях, которых к счастью было немного. Многие революционные явления оказались незакончены, потому что они не захватывали значительную часть населения. Хотя функцию революционного ядра кальвинисты под названием пуритане в английской революции всё же исполнили. А вот на русскую революцию религиозный фактор не накладывался. Но на французскую накладывался и в огромной степени на английскую. Вспомните, что предшествовало английской революции. Англиканский переворот английского тирана Генри VIII. А Генри предшествовал благополучный, хотя и с захлестами, критик папизма Уиклер еще в XIV веке. Религиозный фактор может накладываться на революцию. Но в русской революции мы его не находим. Когда говорят, что мы, православные старушки сбрасывали колокола с колоколен и кресты с храмов, надо немножко всё-таки знать историю, заниматься этнологией, не забывать Гумилева и т.д. Большевички использовали как слабость то, что было силой империи, ее полиэтничность. На самом деле не старушки сбрасывали колокола, вернее, эти старушки были бывшими мусульманками. А бывшие православные при этом громили мечети. Большевики очень хорошо работали с этническим фактором, пока не вырастили достаточное количество комсомолистов, за которыми Есенин, как известно, хотел бежать, задрав штаны. Всегда можно найти бывшего мусульманина, даже татарина, не говоря уже о кавказцах, и устроить какой-нибудь погром православным. А бывших, испорченных православных, русских, мордвин послать побить что-нибудь мусульманское.

Вопрос об «исламской революции Хомейни» в Иране.

Ответ: Я не знаю, как называется происшедшее в Иране на фарси. Я не знаю, революция это или не революция, но отвечу вам косвенно. Шаханшах Мохаммед Реза вообще-то был американистом, западником и довольно жестким. При нем режимчик был, пожалуй, пострашнее, чем при Хомейни, было больше терроризма. А сейчас в Иране вполне приличный режим, и жить там вполне прилично. То есть, он, шаханшах, был, если хотите, такой антиисламец. Тогда следует ли говорить, что это была революция?

Например, в конце XIX века пал сёгунат в Японии. И великий без сомнения император Муцухито восстановил свое полновластие. Ранее императоры жили в Киотском дворце, а правили сегуны династии Токугава. Итогом этого был потрясающий прорыв, выход из изоляции. Япония стала великой державой, построила флот и даже сумела, правда, благодаря предателям и англосаксонским денежкам насовать по рылу самой России, что печально, но не умаляет заслуг императора, который при жизни звался Муцухито, а после смерти, как положено у японцев, носит имя «Мэйдзи». Вот эпоху Мэйдзи в европейской и в советской литературе часто называют «революцией Мэйдзи». Но японец так не скажет никогда, а только «реставрация Мэйдзи». Так, может быть, в Иране тоже была не «исламская революция Хомейни», а исламская реставрация Хомейни?

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Ключевые слова: революция 89 русская революция 2
Александр Второй. Эпоха Великих реформ  
28 марта 2013 г. в 13:33

Дом культуры «Меридиан», Москва. 20.12.2000.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, сентябрь 2012.

О Великих реформах. Уже появилось достаточно авторов, которые сравнивали Александра II с его отцом Николаем I в пользу отца, которому, как здесь присутствующие знают, я нежно привязан как исследователь его истории, или чаще сравнивали с его сыном Александром III. Оказывается, вот как хорош был Николай I, а плохим оказался Александр II. Или вот как замечательно Александр III исправлял ошибки Александра II. Помилуйте, а не совершаем ли мы, ну, не как граждане, ведь присягу-то мы ему не приносили, а как русские люди, составляющие русскую нацию, некоего предательства? Ведь Александра III только посмертно назвали «Миротворцем», Александра I тоже посмертно и с немецкой помощью назвали «Благословенным». Этот титул вообще не мы, а немцы придумали, баварцы, дом Виттельсбах. А вот Александра II «Освободителем» назвали при жизни, назвал русский народ. Vox populi, vox Dei. Глас народа — глас Божий.

Нам все время портят нашу историю

Как мы в последних публикациях беспощадно бесстыдны к тому, что государь Александр II осмелился иметь любовницу. Бог мой, у кого только не было любовников и любовниц! Нет, нет, я понимаю. Естественно, что сказано в Евангелии, мне ведомо. И единобрачие для меня не подлежит ни малейшему сомнению, ни малейшему осуждению. Но всё-таки почему же мы припоминаем это Александру II? У него была — ну попался, простите, мужик — романтическая влюбленность в девочку, которая хранилась годами (!) и превратилась, как сейчас говорят, в сексуальные отношения только тогда, когда его престарелая супруга Мария Александровна, видимо очень достойная дама и государыня, просто уже не была женщиной. Разве он бегал и задирал подолы всюду? Он влюбился в девочку институтку и, как только смог, повенчался с ней. Грех покрыл, как сказал бы даже в XVII веке, любой христианин! Было совершенно венчание с княгиней Юрьевской, урожденной Долгорукой. Так нет же, мы всё равно недовольны Александром II. Да, безупречный христианин в семейной жизни Александр III такого не совершил. А вот святой мученик и страстотерпец Николай II, судя по всему, по юности совершил. И ничего? Чтим? Не ухмыляемся? Не спотыкаемся? Да кто мы такие, в конце концов? Да, я согласен с тем, что к государю требования предъявляются выше, чем к его подданным. Но ведь история романтически красивая, и повторяю, что грех был покрыт. Ну повенчались же люди.

Нам всё время портят нашу историю. То надо сделать Николая I «Палкиным» или Павла I «тираном», то Николая II — «Кровавым»! А это ведь было трагическое народное прозвище государя, связанное с Ходынкой, не с его виной, а с тем, что на его коронацию произошла трагедия. Здесь важно понимать, что народ жалел государя. Народ сочувствовал государю. Народ понимал трагичность положения государя, у которого на коронацию, на день венчания, пролилась кровь.

Вот Александр II, между прочим, пошел на максимальный риск для православного государя. Он отложил свою коронацию почти на два года, чтобы не быть венчанным в дни войны. Шла Крымская война, мир не был заключен. И Александр II мужественно отложил царское венчание. Можем ли мы на этом основании тоже его осудить и сказать, что он два года не был государем, а был узурпатором? Найдется ли язык, который повернется произнести такое? Языков-то много, но я говорю не про радио с телевидением, я говорю про русских людей.

Так вот, государь Александр Николаевич был одним из самых образованных русских государей в истории. Его можно сравнивать только с Павлом I и Николаем II. Александр I, как мы заметили, получил ненациональное и несистемное образование. По трагическим обстоятельствам Николай I и Александр III не были первыми наследниками, то есть не воспитывались как наследники престола. Александра II готовили быть государем. Его воспитателем был Василий Андреевич Жуковский. Ни у одного наследника престола в русской истории такого воспитателя не было никогда! Знаете ли вы, господа, что император Александр Николаевич — единственный русский царь, который получил за боевые заслуги орден Святого Георгия?

В 1876 году возник конфликт в Сербии, о котором мы совершенно забыли, к сожаленью. Турки бросили туда карательную акцию. Надо сказать, что Сербия была полувассальной, и Сербия пользовалась большими правами автономии в отличие от Болгарии. Смотрите 8-томную «Историю XIX века» под редакцией Лависса и Рамбо. Есть два советских издания, найти нетрудно. Турки бросили карательную армию. Началась резня, как полагается. Государь собрал кабинет. Министры, простите, наделали полные штаны. То есть, все сочувствовали сербам, и тем ограничивались министерские выступления. И тогда слово сказал император. Он просто приказал канцлеру, известному последнему лицеисту и соученику Пушкина, Александру Михайловичу Горчакову отдать немедленное министерское распоряжение. Получив телеграмму, посол в Константинополе потребовал немедленно отозвать войска из Сербии под угрозой в противном случае покинуть столицу Турции. И войска были отозваны. Господа, заметьте себе, как высоко стояло имя России. Угроза отзыва посла вызывала отмену карательной акции. Того хватало. Не разрыва отношений, не объявления войны, а только предупреждения нашего посла государственному канцлеру и министру иностранных дел (рейс-эфенди). Как низко мы пали! Мне вот задали вопрос, есть ли нам в чем каяться. Да, есть, вот в этом. Нам должно было хватить веса, когда началась еще не Косовская, а Боснийская ситуация с сербами, предупредить, что мы отзовем посла не из Вашингтона, а всего лишь, например, из какого-нибудь Брюсселя, чтобы там губешки подобрали. Вот в этом надо каяться каждый раз. Запишите это в покаянную записку.

Когда в следующем 1877 году эта мера не подействовала, государь решился начать последнюю русско-турецкую войну. И ведь Россия знала, что не будет иметь территориальных приобретений, что точно ничего не завоюет, что мы воюем только ради освобождения братьев наших, восточных христиан на Балканах, единственно только в этом смысле, что других смыслов войны нету. И мы воевали.

Но не всё было ладно во внешней политике Александра II. И тогда мы болели болезнью, которую не могу назвать русской. Другие народы поступали так же. И тогда тоже, например, мы готовили Плевненский штурм ко Дню тезоименитства государя. В итоге — огромные людские потери, вот часовня стоит напротив Политехнического музея. Но мужественный император, когда узнал, плакал, по шапке дал, кому положено, траур наложил. Тогда мы не хвастались этим, как сейчас некоторые стараются хвастаться победами Жукова, который расплатился четырьмя бойцами за каждого бойца противника. Да за это не маршалом делают, не Орден Победы вешают, за это свободный народ генерала просто вешает! Так поступили бы англичане, пора бы поучиться. Но мы не так воевали при Александре II.

Была ошибка в проигранном Берлинском конгрессе, когда на нас навалилась вся Европа, и мы, может быть, слишком преждевременно уступили итоги Русско-турецкой войны 1877-78 годов. Этот материал подробно расписан и всем известен, почитайте. Это не позор государя, но, может быть, ошибка государя.

Признавая поразительное мужество царя, признаем его, наконец, и подлинно великим реформатором. Ведь он всё-таки при жизни стал царем-освободителем. Реформы Александра II «Великими» назвали при его жизни. Причем, у нас тогда не было ни «политбюро», ни «главлита». Никто не спускал вниз постановление: «Реформы 1861-го обозначать «Великими». Статс-секретарь такой-то». Не так мы жили, такого ведомства просто не было. То была другая эпоха, не советская. Так вот, «Великими» их назвали при его жизни, и твердо называли при его сыне Александре III, о котором мы еще будем говорить. К шестидесятилетию реформ вышел шеститомник в роскошном издании «Эпоха Великих реформ». В хороших библиотеках, например, в Московской городской на Пушкинской площади он, естественно, имеется. «Великими» их назвали тогда. Что можно сказать о реформах? Это земельная реформа — освобождение крестьян в 1861 году. Смыкающиеся друг с другом земская и городская реформы 1862-1864 годов. Судебная реформа, судебные уставы 1863 года. По сути, я назвал четыре реформы. И, наконец, военная реформа, в основном 1871-1874 годов. За одно царствование, не такое уж продолжительное.

Земельная реформа

Блестящим аналитиком и критиком первой, земельной реформы, то есть освобождения крестьян, является известнейший русский историк Василий Осипович Ключевский. Обращаю вас к детальному разбору в последней лекции его «Курса Русской истории». Есть у него и особенный очерк «Освобождение крестьян» (видимо, «Подушная подать и уничтожение холопства в России»). Я следую Ключевскому вкратце.

Отец Александра II, Николай I светлой памяти, первым сказал, что «между государем и народом стоит десять тысяч столоначальников», то есть средних чиновников. Александр II первым пытался это преодолеть. Именно Александр II решительно привлек общественных деятелей, прежде всего славянофилов, например, Юрия Самарина, к проведению реформ.

Земельная реформа была проведена с огромными огрехами. Поразительно, что та реформа, на которой основывались все остальные, была сделана хуже остальных. Почему? Поясню. Перед государем, перед его министрами, перед общественными деятелями стояла труднейшая задача — задача разрешения проблемы двойной собственности! Об этом я говорил подробно в моем курсе. Но напомню, потому что это очень важно для вас. Особенно для тех, кто преподает или воспитывает кого-то. Петр I, уравняв поместье и вотчину, совершил страшное деяние, хотя, конечно, он не того хотел. Уж тут-то злодейство я Петру не припишу. Да, страшное деяние, ведь поместье было заработной платой. Поместье было государственной собственностью и давалось дворянину во временное владение как оплата его воинского труда. Земля, из которой состояло поместье, была государственная. Но с нее не только нельзя было переселить крестьянина, ее нельзя было и отнять у крестьянина. Понимаете? Крестьянина нельзя было переместить с этой земли, крестьянин привык воспринимать ее как свою собственность. И собственник был один. А когда поместье приравняли к вотчине указом Петра, возник второй собственник на одно и то же имущество! Уверяю вас, что проблема собственности — это серьезно.

Вот, например, у нас только что украли всю нашу собственность в два акта. В 1917-20 годах у нас отняли, украли нашу собственность, обобществив ее, национализировав, огосударствив ее, а в последствие в 1990-ые годы актом Горбачева и Ельцина у нас вторично ее украли, приватизировав. Неслучайно приватизацию в народе прозвали «прихватизацией». И всё же эта земля, эти недра, эти леса, эти фабрики и заводы есть наше имущество, дважды у нас украденное и подлежащее возврату тем или иным способом. Я предпочел бы, конечно, менее кровавый.

Но таких трюков русские люди, в том числе и государи Александр II и Николай I не делали. И у них обоих, у отца и сына, как сказала бы нынешняя молодежь, которая в зале, несомненно, есть, «крыша ехала» от разрешения тяжелейшей проблемы — проблемы двойной собственности! Собственность неприкосновенна. Даже абсолютный государь не посягает на собственность своих подданных, потому что это непостижимо, это означает, что государь становится вором. Людовик XIV мог сказать, если действительно сказал: «Государство — это я!». Но он никогда не говорил: «Всё во Франции — моё!». Ну, право же, он ведь себя жуликом не считал. Это невозможно совершенно. Вот в чем тяжелейшая проблема, которую пришлось решать царю-освободителю. Он ее разрешил и притом хорошим способом: он частично бросил ее в общественность. К сожаленью, полуторавековое наследие крепостничества сделало общественность-то очень маленькой. Оттуда все ошибки земельной реформы. В сущности их две.

Первая ошибка. Крестьян лишили части их земли. И сделали это довольно гнусно. Распущенность помещиков сыграла свою роль. И у меня в предках есть дворяне, мало, правда, я не претендую. Но всё-таки решусь их обвинить. Ключевский подробно это разбирает. Дело вот в чем. В губерниях и уездах центральной России дворяне, которые решали всё в уездных комиссиях по расценкам, были заинтересованы в том, чтобы крестьяне приобрели по возможности больше земли. Потому была создана поощрительная система выкупных платежей. То есть, крестьянину предлагалось в губерниях Московской, Тверской, Рязанской следующее. Вот надел, которым ты владел при помещике. Он делится на четыре части. Ты можешь выкупить одну четверть, половину, три четверти или всё. Рассрочка — 50 лет. Но крестьян поощряли выкупать, потому что за первую четвертушку, за которую он всё равно обязан был заплатить, он платил половину всей суммы выкупных платежей. Половину! За вторую четверть — половину от оставшегося, то есть одну четверть. А за третью и четвертую четвертушки — по одной восьмой, естественно. Расчет был на то, что, если крестьянин решился выкупать дорогую первую, которую он не может не выкупать, ибо он обязан как налогоплательщик, то уж на остальные он тоже пойдет, как оно и было, естественно. Так же было и в северных губерниях, где почти не было помещичьих владений, где жило государственное крестьянство, то есть лично свободное.

Это было замечательно, но в черноземных губерниях, где помещик хотел удержать землицу за собой и где более плодородная земля была гораздо дороже (она уже при Николае I была расценена), крестьянину предложили поровну платить за каждую из четырех четвертушек того надела, которым он владел при помещике. И крестьянин пугался. Пугался он зря. За 50 лет он мог бы выплатить еще и больше. Но крестьянин никогда таких денег в руках не держал. И его сумма страшила. В итоге уходили на половинные или даже на четвертушечные наделы. И возникла страшная проблема. На слишком малом наделе крестьянин не мог разбогатеть. Он еле-еле мог прокормиться и платить налоги. У него не было стартовой мощности. Ему при любом труде не на чем было богатеть. Это была первая ошибка реформы. Ключевский отмечает, что полтора миллиона крестьян сидела на таких четвертушках в черноземных губерниях. Ну, а революционная сволочь на этом, конечно, спекулировала. Если вы вспомните то, чему вас учили в школе, с подачи «эсеров» это называлось «вопросом об отрезках». «Отрезками» они называли как раз ту землю, что не досталась крестьянину после освобождения. Не досталась, потому что неаккуратно провели освобождение.

Вторая ошибка. Крестьянин получал землю не в собственность, а в надельное владение. Русский человек вообще не признает полной собственности на землю, о чем я уже говорил в своем курсе. Это — наследие скотовода славянина: «быки мои, но земля общая». Славянин — исконный скотовод, а не земледелец. И германец был исконным скотоводом, но он утратил это. А русский человек до сих пор сохранил мировоззрение скотовода, оседлого, конечно, не кочевого. Главная ценность — скотина, а земля — божья. Была совершенна вторая ошибка. Крестьянин получил землю в надельное владение. То есть, вроде бы выкупные платежи платил он. Но получал он не землю, а право пользования в рамках общины. Община же тем самым сохранила право коренного передела по уравнительной системе. А уравнительная система почти всегда неправа, а может быть, и всегда неправа. Коренные переделы действительно проводились сельскими и волостными сходами по числу едоков. То есть, если одна семья размножилась — на всё божья воля, у кого сколько детей рождается — то им надо земли прибавить, а у этих вот уменьшилось, им надо земли убавить. Это вызывало чудовищные последствия. Крестьянин не хотел интенсифицировать свое землепользование. А зачем, если сегодня земля моя, а завтра не моя? Ну, конечно, русский крестьянин был православным, он не мог привести землю в состояние полной, безнадежной гибели. Есть хорошее японское слово, я очень его люблю, оно по-русски хорошо звучит, земля, которая уже ничего не производит, убитая земля: «кагай». Хорошее слово, понятное русскому человеку. Так вот до состояния «полный кагай» русский мужик землю довести, конечно, не мог. Но и поддерживать ее он тоже не хотел. Ведь пройдет коренной передел. Зачем же возиться с навозом или с дорогими удобрениями? Чилийскую селитру тогда уже привозили. Но использовали ее помещики. Им был смысл вкладывать капитал в улучшение почвы, а крестьянину не было, потому что коренной передел пройдет.

Это наша очередная национальная ошибка. Первой нашей национальной ошибкой, если вы помните, я считаю, было то, что мы не открыли православный университет в конце XV века. Остальные ошибки были не национальными. Они были государственными, если хотите, бюрократическими. Вторая национальная ошибка есть наша земельная реформа. Она именно национальная, потому что бюрократы хотели сохранения общины и общинного землевладения, потому что она была лишним полицейским крючком, полиции ведь было мало, раз-два и обчелся. А тут сама община будет полицией. Революционеры вроде Герцена и их сочувствующие хотели сохранения общины, потому что улицезрели в общине прообраз будущего социализма. Революционеров было мало, но сочувствующих, к сожаленью, было много. А славянофилы поддерживали общину, потому что она — наша русская национальная, не замечая того, что за XVIII век и первую половину XIX века общину изуродовало крепостничество. Община была уже не та. А та была, но на севере. Прочитайте мою статью «Русский север». Там не было крепостничества. Потому там сохранилась старинная славяно-русская община. Об этом мы будем говорить на втором семестре. Земельная реформа Петра Аркадьевича Столыпина была необходима уже в 1861 году. Мы по двум параметрам неправильно провели освобождение крестьян с наделением землей.

Земская и городская реформа

А вот другие реформы прошли хорошо. Земская и городская реформа, наконец, свела дворян, купцов, мещан и крестьян в одни собрания для решения общих дел. Была ли это «полная демократия» (как ее извращенно понимают сейчас)? Нет, конечно. Демократия была цензовой. Но если вы обратили внимание на еще одну мою статью «Демос и его кратия», демократия и бывает только цензовой. Бесцензовой бывает охлократия — власть толпы, а это плохо, трагически плохо. Конечно, в уездных и губернских учреждениях помещики имели наилучшие условия для представительства, городские домохозяева (официальная категория, включавшая купцов и мещан) — худшие, а крестьяне — еще худшие. А как иначе провести земскую реформу? Дать всем полное равноправие даже по домохозяевам, по главам семейств? Тогда единственные культурные центры, в том числе просто культурные центры, ветеринарию, уровень земледелия, благоустройство, например, обсадку дорог деревьями, мог поддерживать только помещик. Крестьянин не стал бы тогда еще этим заниматься. Утопить демократию в крестьянском море? Нет, государь-освободитель сумасшедшим не был. Да, это была цензовая, неравноправная, но настоящая демократия! Но впервые крестьяне и дворяне начали вместе заседать в одних учреждениях. И это дало поразительные итоги!

Ну, во-первых, Россия стала грамотной. Грамотностью занималось государство. Грамотностью занималась церковь, и очень много, я еще скажу об этом. Едва ли не каждая вторая начальная школа была церковно-приходской. Но грамотностью занималось и земство. Взрыв этого земского стремления к просвещению народа действовал и на церковь, и на государство. В итоге все учились в школах к 1908 году. Это разве большой срок? Посчитайте. 1862-ой — 1908-ой. Это слишком много от уровня екатерининской безграмотности к тотальной грамотности! Да, тотальной, потому что учились все! Нам потом с вами лгали, что мы ликвидировали безграмотность стараниями Нади Крупской. Да, правда, ликвидировали. Но та безграмотность была приобретена гражданской войной. Для конца 1920-ых годов совершенно «нормальной» ситуацией в сельской семье, к сожаленью, было то, что старший сын грамотен, а младший неграмотен, потому что старший успел учиться до революции и начальное образование получил, а младший как раз попал на гражданскую войну, когда школ не было. В истории довольно много печальной правды. Но надо трактовать еще разумно, зная материал. Итак, грамотность.

То, что здравоохранение было убито Екатериной II, ограбившей монастыри, я говорил вам в свое время. Земство вернуло медицину в сельскую Россию, в аграрную Россию. Уделять внимание деталям не буду. Чехова читали. Булгакова, надеюсь, мои любимые «Записки юного врача» тоже читали. Есть большая литература по этому предмету.

Но самое поразительное, что по интенсивности ветеринарного и агрономического обслуживания населения, Российская империя была второй страной мира. Знаете, после кого? После Италии. Вы представьте себе и сравните территорию Италии и территорию Российской империи. Второй! Вот, что такое земство! Вот чем могла быть Россия и чем была!

Ну и, наконец, дороги. Чисто дворянское земство дорог наладить категорически не могло. Не получалось почему-то. Я не исследовал этот вопрос, но знаю, что с дорогами в России первой половины XIX века было плохо. Во второй половине сразу стало хорошо. Как началось земство, так везде появились дороги. Но вы не беспокойтесь, они уже исчезли. Мы тех дорог уже почти не видим. За XX век мы их просто потеряли. Их просто стало некому поддерживать за отсутствием земств. Мы тогда решили проблему коммуникаций. Я говорю не о железных дорогах, естественно, а о «шоссеированных», как тогда говорили, то есть улучшенных грунтовых. И они были везде. Я даже знаю выкладку этих дорог. Как историк архитектуры, я с этим многократно сталкивался. Вот остатки дороги, сделанной при государях (Махнач показывает фотографии). Она выбита, естественно, ее не поддерживают. Вот так тогда делали дороги. Я много раз это видел. Здесь видел, за Уралом видел. Я знаю, как это выглядит. То была блестящая реформа — земская и городская реформа Александра II.

Приведу вам одно сопоставление в числах. Суммарный бюджет земств, включавший государственные отчисления, аренду, налоги на недвижимость, естественно, немного боготворительных поступлений, был при последнем нашем государе императоре равен примерно 50% государственного бюджета. Суммарный земский бюджет был в два раза меньше, чем бюджет государства! Нам с вами сейчас это может только сниться. Мы можем предложить это Путину или совету федерации? Ну, разве только спьяну. Вот уровень процветания России!

Судебная реформа

Судебную реформу мы срисовали с уровня достижений тогдашней Европы. Что мы получили сразу и что мы имели до того? До того мы имели закрытый полицейский суд. То есть, не обеспечивалась гласность судопроизводства. В XVII веке гласность судопроизводства обеспечивалась, а в XIX веке нет. Состязательный процесс обеспечивался при Иоанне III в XV веке, но не обеспечивался в начале XIX века. Мы получили сразу гласный суд, состязательный судебный процесс, то есть, когда защита и обвинение равноправны, а судья нейтрален. Мы получили суд присяжных. Он был зафиксирован у нас еще в Судебнике Иоанна III в 1497 году, а в XIX веке его уже не было. Мы, конечно, срисовали его с англичан — 12 присяжных. Но какая разница, с кого срисовать, если мы восстановили свою национальную традицию. У нас это было, но мы это утратили. Мы впервые получили профессиональную, законно выступающую в суде адвокатуру. Кстати, назывался у нас адвокат «присяжным поверенным». А неполноправный, который ему помогал или выступал в гражданском, а не уголовном деле, назывался «помощником присяжного поверенного». Так же точно, как в англосаксонском суде выступает barrister (адвокат) или solicitor (стряпчий, помощник адвоката). Если вас спросят когда-нибудь, кем по окончании университета служил Владимир Ильич Ульянов (будущий Ленин), отвечайте — помощником присяжного поверенного. Был бездарен, проиграл все дела. Осталось заняться революцией.

Кстати, Александр Федорович Керенский тоже был помощником присяжного поверенного. Но не знаю, настолько ли он тоже был бездарен. Дальше он не продвинулся, присяжным поверенным не стал. Революция казалась ему серьезнее.

Позволю себе отвлечься на секунду. Великий русский мужик Лукьян Иванович Солоневич при всех его ошибках в «Народной монархии» отмечает, что вот Ключевский был великим историком и потому политикой не занимался, а его ученик Милюков был бездарным историком и потому стал лидером политической партии. И ведь прав был Иван Лукьянович!

Однако перенесемся в судебную реформу. Мы не просто получили сразу очень много: адвокатуру, состязательный процесс, гласность. Наш суд оказался человеколюбивее западного суда. Приведу пару примеров. Русский прокурор имел право, прописанное в законе, уже в ходе процесса по окончании следствия, убедившись в невиновности обвиняемого, отказаться поддерживать обвинение. Как вы понимаете, суд на этом закрывался. Судье было нечего делать. Французский прокурор такого права не имел и должен был поддерживать до конца. Или еще, русский судья не мог отменить решение присяжных не в пользу обвиняемого, но мог отменить их решение в пользу обвиняемого, если видел как юрист, что присяжные ошибаются. Это означало, конечно, новое слушание дела, не помилование, не оправдание, а запуск очередного процесса. Вспомните «Воскресение» Льва Толстого. Фильм, наверняка, видели, хотя эту гнусную беллетристику, которую даже нельзя назвать литературой, наверное, не все читали. К моменту написания кощунственного «Воскресения» Толстой, видимо, писателем быть перестал. Коллизия с героиней книги основана как раз на этом, что судья видит явную ошибку присяжных, понимает, что это случай применения статьи. Он должен отменить вердикт, но он торопится закончить дело, и он обвиняемую предает, он ее бросает. Там вообще всё дело висит, и основано как раз на этой коллизии, что присяжные ошибаются, а судья может отменить вердикт. А ведь во многих странах судья не может отменить вердикт даже в пользу обвиняемого. То есть, судебные уставы Александра II — это один из случаев удивительно человеколюбивого суда, созданного в практике мировой истории.

Военная реформа

Ну, а что касается военной реформы, то заинтересованные лица могут почитать «Историю Русской армии» Керсновского. Она во многом была неправильной. И военный министр Милютин при всей его чиновной либеральности во многом ошибался. Но главное было сделано. Армия была переведена на закон о всеобщей воинской обязанности, потому что заниматься рекрутским набором после уравнения сословий в правах было уже невозможно. Это, главное, безусловно, было сделано.

Ты победил, Галилеянин!

Оставалась одна реформа — созыв государственной думы. Проект был готов. Государственная дума была бы беспартийной. Партийность погубила государственную думу при Николае II. Партийность недопустима для демократии понимаемой по-русски. Русские — старинные демократы. Наша демократия уходит в глубокое языческое прошлое. Но отнюдь не западная болезнь партийности. В 1881 году мы могли, еще не рискуя заболеть партийностью, созвать государственную думу, и государь был готов подписать соответствующий документ. Это была не измена самодержавию. Это был возврат к самодержавию XVII века, к самодержавию с земским собором. Обратитесь к нашим прошлым, прочитанным лекциям.

Но это было революционной сволочи уже окончательно нестерпимо. Для монархиста Александр Иванович Герцен, конечно, выглядит мерзавцем. Но на фоне прочих революционеров он выглядит почти ангелочком с крылышками, «благороднейшим» среди революционеров. Так вот, еще Герцен мог написать статью в своем «Колоколе» под заголовком «Ты победил, Галилеянин!» — слова умиравшего императора Юлиана Отступника, обращенные ко Христу. Ему хватило дворянской чести написать эту статью. Но последующие революционеры простить государю проведение столь блистательных реформ уже не могли, а я довольно строг был сегодня и указал все ошибки. И на императора началась омерзительная, чудовищная охота, бесстыдная охота. Русские люди, между прочим, своего царя спасали.

Первое покушение Каракозова сорвалось, потому что мещанин Комиссаров дал ему по рукам в момент выстрела и тем спас императора. Храбрость императора достойна не то что романа, оперы достойна. Третье покушение произошло потому, что он не позвал эскорт, потому что ему было смешно ехать с эскортом из главного штаба через Дворцовую площадь в гвардейский корпус, а не пойти прогуляться. Вы представьте себе Ельцина, гуляющего в одиночестве, или Клинтона. Интересно, правда? А русские государи просто так ходили, как ходили византийские, как ходили римские в одиночестве. А народ шапки снимал и кланялся. В ногах не валялся, русские люди были гордые, но государю, естественно, шапку ломали. И он пошел через Дворцовую площадь один. Вышел из главного штаба. Вот арка главного штаба, справа гвардейский штаб, впереди Зимний дворец. Император идет через площадь. На площади никого, только жандармский полковник со смешной фамилией Пирамидов. И еще человек со странным взглядом, который идет навстречу. Господь соблюл государя. Государь был совершенно безоружен. А странный человек вытащил револьвер и начал стрелять. Императору пришлось бежать. А что может сделать безоружный человек, когда в него стреляют из револьвера? Государь бежал, а мерзавец в него стрелял. А наперерез бежал жандарм, у которого не было при себе огнестрельного оружия. Была только сабля. Ангел-хранитель решил иначе. Первым добежал жандарм и убил гада. Не вывелись еще русские офицеры, не перевелись. Но после того государь один уже не ходил. Как это мерзко на самом деле!

Я вспоминаю замечательную картину. Забыл художника, хотя имя известное. Император Николай I едет по Дворцовой набережной. Маленькие легкие саночки, жеребец-рысак, кучер, и в кирасирской каске, закутанный в шинель, больше ничего по-офицерски, не в шубах же, строго сидит Николай Павлович. И ничего, и никого. Никакого эскорта. Кучер не защитит, он впереди, он рысаком управляет. Так ездили русские цари! Вот чего нас лишила всякая сволочь! (Николай Сверчков. «Николай I в санях». 1895 год)

Ну и последнее. «Народную волю» раскрыли. Жандармы и полицейские чиновники готовы были арестовать последних. Их бы поймали в ближайшие дни. Но горд, очень горд был государь-освободитель. Упрашивали его не ехать. Просил его Лорис-Меликов, председатель совета министров и министр внутренних дел. Просила его супруга, княгиня Юрьевская не ехать в Казанский собор на освящение знамен гвардейского корпуса. Но разве русский царь может не поехать на освящение знамен в собор! Это место вы все знаете. Храм Спаса-на-Крови на Набережной Екатерининского канала. Но даже в этот момент императора охраняло шесть казаков. Никакого полицейского оцепления при возвращении главы государства не было, хотя было точно известно, что он под угрозой. Взрыв первой бомбы. Я знаю эту фотографию и что было с каретой после взрыва первой бомбы. Кучер погиб от ранений щепками. Как можно было выйти практически без царапины из этого экипажа? Зачем? Но русский царь есть русский царь. И русский царь видел, что погибли двое казаков, что умирает кучер, что у мальчишки, прислужника, ученика булочника, оторвало руки. И он подошел к убийце: «Вы видите?» Подлетел в санях полицеймейстер Петербурга: «Ваше величество, я умоляю вас покинуть это место!» Вот наша вина. Мы тогда уже разучились действовать.

Когда-то, на сто тридцать лет раньше, Фридриха Великого Прусского на поле боя под Кунерсдорфом спас гусарский ротмистр, который просто схватил его, перекинул короля через седло и ускакал. Если бы думали не о чинах, а о драгоценности жизни государя, надо было пойти на всё, лишиться всего, всей карьеры. А этот полицмейстер и не лишился бы. Хватать надо было государя за шиворот, кидать в сани и нахлестывать лошадей. Но полицеймейстер на такое не решился. И тут вторая бомба…

В страшный день, 1-го марта 1881 года, естественно, по русскому календарю, а по нынешнему 14-го, считайте, что состоялась наша похабная революция. Она началась. Если больше нет вопросов, то с вашего позволения я закончу.

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Царствование Елизаветы  
28 марта 2013 г. в 13:29

Патриаршее подворье в Сокольниках. 30.11.2004.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, ноябрь 2012.

Двадцатилетнее царствование императрицы Елизаветы Петровны совершенно справедливо было отмечено Хомяковым как царствование легкое для крестьянского большинства населения, так сказать, как царствование, когда народу жилось легче. Однако это, конечно, связано с тем, что не проводились новые грандиозные разорительные реформы, и с тем, что большую часть этого царствования мы не воевали. Но преувеличивать этого я бы не стал.

Россия становилась всё более дворянской. Вот здесь мы ненадолго вернемся к Петру. Почему именно у Петра, при Петре, в конце его царствования начали писать о служилых людях «шляхетство», «благородное шляхетство»? Правда, отдельно взятого дворянина «шляхтичем» не называли. Но «шляхетство» было вполне термином эпохи.

Какими силами Петр совершил свой грандиозный бюрократический переворот? Конечно, силами низшего дворянства. Безусловно, своей титанической волей, определенным контингентом лично ему преданных людей или лично повязанных с ним интересами, своими выдвиженцами из низов. Например, Меншиков был лично и беззаветно преданным Петру и более чем обязанным ему как крайне коррумпированный чиновник. Но этим Петр увлекался в основном в первой половине своего правления. Он возвышал очень сомнительных дворян и даже откровенных простолюдинов. А также усилиями иностранцев, которые полностью от него зависели и были крайне заинтересованы уже одним его воцарением, а тем более его дальнейшим успешным правлением. Но так вообще-то не получается. Этого всё равно мало.

Некий английский исследователь посчитал, что самый жестокий репрессивный режим может чувствовать себя в безопасности, только если его поддерживает 10% общества. А если меньше, то никакие репрессии не помогут. Похоже, что это правдоподобно. Конечно, дворянство не составляло 10% населения. Но вместе с уцелевшими и получившими пенсию ветеранами петровской армии, вместе с теми жуликами, которые делали на достаточно нездоровой экономической конъюнктуре немалые деньги, вместе с деклассированными элементами, искавшими работу, наверное, хватило бы. Это похоже на правду.

Но почему именно низшее дворянство? Служба при Петре была очень тяжелой. Дворяне служили пожизненно вплоть до увольнения по воле императора. И не так уж они были и богаты. Так вот, ответ кроется именно в появившемся термине «шляхетство», который сохраняется и в бироновщину. В «кондициях» Анны Иоанновны дворянство так и поименовано «шляхетством». Сохраняется и при Елизавете Петровне, но постепенно сходит на нет. Елизавета не очень любила поляков и всё польское. Кроме того, она была интуитивной русской националисткой, скорее подсознательно, чем сознательно. Так постепенно стали больше говорить «дворянин», «помещик», «российское дворянство». Видимо, тогда же появляется термин «столбовое дворянство», то есть дворяне, которые застолбили свою службу еще до XVII века, то есть до Романовых, которые могут и такой древностью похвастаться. Но, так или иначе, термин этот действовал. Почему? А вот почему. Называя дворянство «шляхетством», Петр как бы давал определенные гарантии: вам будет тяжело, но за то, что вы будете служить, вы будете обладать той же властью над простонародьем, которой обладает польское шляхетство.

К этому же ведет и унижение родовой знати, в том числе и уравнение аристократии со шляхетством путем введения «Табели о рангах». То есть, неважно, что ты князь, а важно, что ты всего лишь коллежский советник, а я статский советник, хотя у меня только отец выслужил дворянство. И потому будешь стоять передо мной столбом. Это вещь серьезная. И при Елизавете тоже Россия становилась всё более дворянской.

В начале своего правления Елизавета Петровна произвела очень хорошее впечатление на крестьянский мир. Это была умная, беспроигрышная мера, я бы сказал, блистательный PR. Императрица простила недоимки, неполученную подушную подать, списала ее. Почему PR? А очень просто. Потому что она всё равно не могла её получить. При Петре посылали воинские команды выбивать недоимки из крестьян. Мужика можно было убить, можно было с него кожу содрать. Правда, в России таких специалистов не было, ну ведь можно было турок нанять. Но выжать подати полностью было всё равно никак невозможно. А если выжать их частично, тогда крестьянин помер бы с голоду. И то, что получить недоимку невозможно, все знали. Глупые люди полагали, что она висит вечным Дамокловым мечом над крестьянином и потому полезна. А умный человек, императрица Елизавета, сделала лучше: она их простила в 1741 году, через несколько месяцев после восшествия на престол. А в 1752 году она еще простила недоимку до 1746 года, то, что копилось с 1743 по 1746.

Один из ее приближенных — Федор Шувалов, брат основателя Московского университета, сам артиллерист, генерал-фельдцейхмейстер, военный инженер, изобретатель и вообще превеликого ума человек. Вообще XVIII век был веком универсалов. На Западе, правда, уже нет, но в России еще был. Ломоносов занимался всем. Он был физиком, астрономом, экономистом, пытался восстановить и в большой степени восстановил технику мозаики в искусстве, был поэтом не последним и еще теоретиком русского языка. Потому в принципе одновременно заниматься артиллерией и организацией налогов — это тоже довольно высокая универсальность. Так вот, Шувалов оказался впереди планеты всей. Шувалов пространными записками предлагает сократить невыносимую для мужика подушную подать, а бюджет содержать за счет соляных сборов, за счет государственной монополии на торговлю солью, потому что, справедливо замечает Шувалов, соль необходима для самой жизни человека. Это понятно. Сколько бы ни была дорога соль, ее всё равно купят. Кстати, вот откуда: соль просыпать — к ссоре. Соль дорога не в силу дороговизны ее добычи, ее варения, а в силу того, что на ней «наваривают», как говорят последнее время. Также рекомендовалось и повышение винных сборов. В итоге за время правления Елизаветы Петровны, при постоянном снижении подушной подати, суммарный сбор налогов возрос. Примерно по такому же пути шла тогда Франция, где тогда были, пожалуй, самые талантливые финансисты в мире, в Европе, по крайней мере. Там перед революцией на 500 миллионов ливров бюджета 300 давала соль, и 60 давало вино. То есть повышение косвенных налогов за счет снижения прямых.

Но не только приближенные, а и все помещики могли подавать государыне записки, потому что уже при Елизавете готовили текст нового Уложения законов. Правда, всё это пропало, никуда не пошло. А при Екатерине снова заработает Уложенная комиссия, к которой был обращен знаменитый наказ Екатерины, настолько либеральный, что во Франции цензура не пропустила его в печать. Но об этом особо.

Так вот, если обратить внимание к середине XVIII века, даже прихватив еще екатерининское время, на дворянские записки, то можно просто изумиться, какие сердобольные у нас были дворяне. Они только и пишут о тяжелом положении мужика. И это объяснимо. К сожаленью, это объяснимо самыми шкурными дворянскими интересами. Дело всё в том, что норма податей фиксирована, но помещик податей не платил. Поэтому тем, что он сам выжимал из крестьян, он с государыней не делился. То, что пошло ему в карман, так у него в кармане и осталось. Норма подушной подати была сокращена в первой половине царствования Елизаветы с 70 копеек до 60 копеек с носа. Но в то же время вместо 40 копеек — нормы петровского времени — сумма оброка была уже 2 рубля, а некоторые помещики ухитрялись выжимать и 3 рубля. Логика понятна. Чем меньше будут налоги, тем богаче будут крестьяне, тем больше я из них и выжму.

Впервые в нашей истории произвол в сборе налогов отмечен в тираническом периоде Ивана IV. Вспомните грамоту в Двинскую землю: «Быть вам за вашими помещиками неотлучно и оброку платить, сколько вас изоброчут». Немыслимая до Ивана идея! Прежде оброк платился стабильно: сколько отец платил, сколько дед платил, столько и я плачу. А ежели хочешь на копейку больше, то вот тебе, барин, неканоническое перстосложение. Ситуацию, которую в конце XVI века только начали менять, Петр I изменил окончательно, и оброк стал достаточно произволен. Пределы оброка теперь определялись не традицией, а вилами, теми самыми вилами, которые помещик получит в бок, если крестьянину будет уж совсем не в моготу.

Таким образом, при стабилизации всей жизни в стране, при продолжительной мирной жизни мы видим, что Россия становится всё более дворянской, а дворянство — всё более шляхетством. И применение термина «благородное шляхетство» есть одна из черт того явления. Но не только эта черта. Именно при Елизавете, никого не казнившей, тем не менее, появляется мера, которая запрещает крестьянам подавать жалобу на своего помещика. Тоже небывалая мера в русской истории. Впоследствии при Екатерине эта мера будет дополнена еще одной — правом помещика отправлять крестьян с бунташными наклонностями в результате очень легкой процедуры на поселение в Сибирь. Причем с зачетом этих ссыльных в качестве рекрутов, то есть, помещик не нес убытка, поскольку он всё равно должен был сдать по рекрутскому набору столько-то.

Петровская эпоха всё-таки аукнулась значительным снижением жизненного уровня крестьянина. По чему это видно? При Елизавете резко растет барская запашка и вообще объемы барщины. Современный исследователь Евгений Анисимов указывает, что барщина выросла почти в три раза, что она достигла предела, который мужик вообще может отработать. Вероятно, Анисимов преувеличивает. Но рост барщины есть всё же неоспоримый факт.

При всём при том следует помнить, что настоящее рабство для мужика наступит всё-таки с изданием Указа о вольности дворянской Петра III. А при Елизавете Петровне, каким ни тяжким был крепостной гнет, дворянина, да и вообще кого угодно, как и мужика, всё еще можно было подвергнуть телесному наказанию, в том числе без приговора. Барин, как и прежде, служил всю жизнь, что довольно сильно примеряло крестьянина с помещиком. Крестьянин барина и видел-то редко. И это естественно, потому что барин был в полку. Неслучайно строительство большого количества загородных имений, большая часть которых уже погибла, хотя и сейчас мы что-то видим в Москве и окрестностях, велось в екатерининское время. И это понятно. Дворцы и парки были не нужны дворянам, которые не могли в них бывать, которые были на службе всю жизнь. Исключение составляли очень знатные вельможи, которые в силу своей приближенности ко двору могли получать отпуск, или те, чьи имения были рядом с местом службы. Ну вот, например, великолепная усадьба Нескучное князей Трубецких середины века, уже при Елизавете, от которой практически ничего не осталось. Дворец, в котором сейчас Президиум академии наук, перестроен в XIX веке. Но расцвет усадеб будет еще впереди.

Я уже отметил негативные стороны антикрестьянского процесса, начатого Петром. Вместе с тем нужно отметить, что социальная обстановка при Елизавете Петровне, вероятно, было неплохой. И нам свидетель тому — русская архитектура. Знаете, коллеги, архитектура — самый социальный вид искусства. Ну, архитектура — это не только искусство, но это также и искусство. И среди искусств архитектура наиболее социальна по многим причинам. Она, как и музыка, совершенно абстрактна. В школе я никогда не понимал, почему архитектуру причисляют к изобразительному искусству. Почему живопись, графика, скульптура есть изобразительное искусство, понятно. А почему архитектура? Будучи абстрактной как музыка, она меньше выражает нормативные требования эпохи, но больше выражает некий коллективный вкус своей эпохи. Архитектура сильно зависит от заказчика. В ней помимо зодчего всегда участвует заказчик. Она удивительно социальна. Каждый общественный спад вызывает и архитектурный спад.

Например, опричнина Ивана IV закончилась полным провалом в архитектуре. Еще в 1550-ых годах была блестящая архитектура, например, такой шедевр как Василий Блаженный. И следом резкий обвал, практически ничего. А то, что строится, только достраивается, но хуже, чем аналоги, построенные раньше. Вот пример. Слишком тяжелый, слишком холодный Успенский собор в Троице-Сергиевой лавре. Если вы сравните его с аналогами, со Спасским собором Новодевичьего монастыря или с Успенским собором Ростова Великого, то вы увидите разницу, увидите, насколько собор в Лавре хуже. Архитектура реагирует моментально.

Вот другой пример. Революция убила модерн, стиль при Николае II, родившийся еще при Александре III. Революция убила модерн и навязала людоедский конструктивизм. Он никому не нравился, но было положено, чтобы он нравился. Этот пролетарский стиль попадал не только в архитектуру, его было много и в прикладном искусстве, и в костюме, что было довольно жутковато. Но вот уходит, к счастью, непродолжительная полоса конструктивизма. Денег тогда было мало, большевицкое государство еще не могло разгуляться по-настоящему. И приходит так называемый сталинский стиль, который называют «сталинским ампиром». И все вздохнули с облегчением. Но архитектура всё равно оказывается плохой. Она в отличие от конструктивизма не людоедская, но она плохая. Нарушены масштабы, нарушены пропорции. Нельзя и никому не нужно строить такие грандиозные пропилеи как главные ворота ВДНХ или парка Горького. Они слишком велики и человеку не соразмерны. А ведь учились на классицизме, нормой был провозглашен классицизм. И профессорами были еще блестящие архитекторы неоклассики дореволюционного времени: Жолтовский, Фомин. Но архитектура всё равно отражает социальную ситуацию.

Елизаветинское время — это, безусловно, время блестящих искусств, блестящей архитектуры. Петр создал, а Елизавета даже усугубила оппозицию столица-провинция. Тем не менее, в Москве строят не те же зодчие, что в Петербурге. И у Москвы школа ничуть не хуже в эпоху Елизаветинского барокко. Причем в провинцию, где тоже были неплохие архитекторы, ездят и присылают свои проекты не только петербуржцы, а и москвичи. И москвичи даже больше работают в провинции, чем питерцы. В Петербурге фигура номер один — граф Растрелли. Думаю, что есть все основания признать его гениальным архитектором, может быть, крупнейшей фигурой европейской архитектуры на 50-ые и 60-ые годы. На пятнадцать лет он звезда наипервейшей величины для всей Европы. Его ансамбль Воскресенского Смольного монастыря — шедевр мирового значения. Но были и другие: Чевакинский, Глазов, Расторгуев. Заканчивал тогда свой жизненный путь Земцов, крайне невезучий архитектор, стипендиат еще петровских времен, работавший так, что после его выхода в отставку его должность заняли шесть человек. Очень невезучий. Все земцовские постройки перестроили. Нет ни одной чисто земцовской постройки за исключением одной небольшой церкви Симеона в Питере. Царскосельский дворец после него начисто переделывал Растрелли. Эрмитаж после него делал Чевакинский, а потом всё переиначил по своему Растрелли. Аничков дворец перестроен раза три после Земцова. Это всё были серьезные архитекторы, но им не повезло, потому что Варфоломей Растрелли младший был человеком с темпераментом «секретаря парторганизации» или даже «члена бюро обкома». Он, конечно, был гений, но он стремился подмять под себя всех, убрать конкурентов как угодно, куда угодно, чтобы рядом никого не было, чтобы он был «архитектором всея Руси», а все остальные при нем чертежниками. Жуткий малый. Он подмял под себя Квасова, и потому мы не имеем его в Санкт-Петербурге, правда, имеем Квасова близ Чернигова, великолепный собор. Потому мало имеем Расторгуева, отстроившего худо-бедно ансамбль Александро-Невской лавры. А Чевакинский оказался самым дальновидным и деятельным, он сумел раздобыть себе место архитектора Военно-морского флота и показал Растрелли длинный нос. Они там не пересекались.

В Москве не было архитектора, соразмерного Растрелли. Но архитекторов первого ряда, как все перечисленные, было много: Власьев (сохранилась только колокольня Донского монастыря), Жеребцов (сохранилась только колокольня Новоспасского монастыря), отец и сын Иван и Карл Бланки (у Карла много сохранилось). И, конечно, наивысочайшая фигура в Москве — князь Дмитрий Васильевич Ухтомский (великая колокольня Троице-Сергиевой лавры, маленькая Смоленская церковь рядом, в Москве церковь Никиты Мученика на Старой Басманной). Есть несколько заметных зодчих в Малороссии. Самая интересная фигура — Григорович-Барский. Все строят много и со вкусом. Причем при Елизавете строят еще не ограбленные монастыри, еще не ограбленные епархии Русской Православной церкви. Строят не только дворяне и частные заказчики, строит и государство, строят купцы.

В живописи еще работает Вишняков — лучший портретист анненской эпохи. И на елизаветинское двадцатилетие приходится наивысший и первый блистательный период величайшего русского портретиста XVIII века, а может быть, и величайшего европейского портретиста. Я говорю о Рокотове. И талантливый искусствовед еще предвоенных времен Абрам Эфрос ставил русскую живопись выше западной.

Это было также началом русской музыкальной школы. Русская музыка существовала к тому времени уже тысячу лет, но мы о ней не имеем представления. Русская композиторская музыка начинает свою историю в XVI веке. Но то были единичные случаи. Была светская музыка. В богатых домах XVII века стояли музыкальные инструменты (гармони и клавикорды), но мы не знаем, что на них исполняли. А при Елизавете уже появляются имена, которые и сейчас громко звучат: Бортнянский, Березовский, Ведель. Ну, Евстигнеев и Фомин чуть позже, уже при Екатерине. Мы, конечно, «медвежья страна», но Бортнянский отучился в Болонье и был избран болонским академиком. И Березовский был избран болонским академиком. А то было честью для Моцарта, который тоже был избран болонским академиком. Ну, конечно, я не стал бы ставить Бортнянского и Березовского рядом с Моцартом. Но Моцарт был один, а вообще-то великие немцы того времени, Гайдн, например, были не выше Бортнянского и Березовского.

И литература у нас уже есть в елизаветинское время. Маленький провал наблюдается после расцвета XVII века. Русская литература постепенно сходит на нет, и вроде бы никого и нет. И в этом «никого» появляется единственная фигура, которая потому так громко и звучит, — Антиох Кантемир, молдаванин, точнее молдавский вельможа греческого происхождения. Но дальше, после него уже совсем не пустое место. Дальше много.

Всё это показывает изумительный художественный расцвет елизаветинского времени. Причем были не только названные мною имена, их было много. Много построили, много написали и икон, и светской живописи, и портретов. Общий уровень был очень высок.

Еще один хороший показатель, господа, что из елизаветинской эпохи выходит много грандиозных фигур. Конечно, не следует забывать, что русские всё еще в пассионарном перегреве. Этой эпохе подходит быть дворянской. Эта эпоха неформальных связей, эпоха, когда всё делалось по блату. Воровали гораздо меньше, чем при Петре, и совести у людей оказалось больше! Но это была эпоха неформальных связей. Потому связи и происхождение играли необычайно большую роль. В полковники выходили в двадцать пять лет, а бывало, что и в генералы. Но вот что интересно. Выходили, конечно, рано, но оказывались отличными офицерами.

Двадцатипятилетним стал генералом Румянцев, но оказался блистательным генералом в Семилетнюю войну в конце правления Елизаветы, а потом победителем турок в Первой турецкой войне при Екатерине. Причем одержал одну из самых поразительных побед в мировой истории. И двукратного неприятеля бьют, но редко. И вообще искусство полководца заключается вовсе не в том, чтобы разбивать численно превосходящего противника, что редко бывает, а в том, чтобы создать численно превосходство на поле сражения, даже если противник имеет общее численное превосходство. Понимаете, да? Надо маневрировать так, чтобы силы противника оказались не в одном месте, а у тебя в одном. Например, у противника 50 тысяч, а у тебя 20 тысяч. Но ты навязываешь ему сражение там, где у него только 15 тысяч. Так всегда воевал Фридрих Прусский Великий, например. Но о нем будем говорить дальше. Так вот 25-летний генерал оказался блестящим полководцем. То были люди, которым было всё по плечу.

На Невском проспекте в Петербурге сохранился памятник императрице Екатерине. На кольцевом постаменте, на высоком горельефе изображены виднейшие деятели екатерининской эпохи. Так вот, Ломоносов только умер при Екатерине. Его основная деятельность приходится на Елизавету, вся его слава. Румянцев вполне прославился при Елизавете. Бецкой сформировался при Елизавете. Потемкин, конечно, чисто екатерининский орел, но при Елизавете он тоже был уже не мальчишкой, а офицером. Суворов блестяще зарекомендовал себя в Семилетней войне, был уже полковником к концу правления Елизаветы. Орлов Чесменский был тоже не мальчиком. Они все были воспитаны в елизаветинскую эпоху.

Надо сказать, что Елизавета Петровна, будучи малообразованной, была очень впитывающей, как губка. Она хватала всё с лету из общения с людьми: моды, словечки, политические идеи, носившиеся в Европе. В детстве ею никто не интересовался, она была ненужным ребенком, когда не стало отца, не стало Петра. Она только мешала, была обузой, привенчанной дочкой императора. Ей никто не давал систематического образования.

Екатерина была куда более образованной. Из нее тоже наследницу престола не готовили, ей просто вышла большая удача. Она была хоть и владетельного рода, но была по сути дела совершенно захудалой германской дворянкой. Ее отец, хоть и принц, и владетельная особа, провел большую часть своей жизни на прусской службе, причем дослужился всего лишь до полковника. Но у Екатерины был хороший вкус и потрясающий нюх на людей! На талантливых людей. А это есть одно из наивысших достоинств главы государства! Да, собственно, есть вообще только два достоинства у главы государства, долг которого ими обладать. Он должен создавать вокруг себя благоприятную атмосферу и собирать вокруг себя хороших работников. Особенно, если глава государства есть монарх. В принципе то же самое требуется от президента. Но что с него взять, с президента? Монарх не должен быть полководцем. Для того у него есть генералы. Он может не быть дипломатом, для того у него есть послы. Но он должен уметь выбирать людей, лучших людей. Это есть одно из высших достоинств монархии как таковой. В отличие от монархии в республике всегда есть конкуренция. И потому самый честный, самый патриотический президент или премьер-министр всегда будет видеть в генералах и министрах своих конкурентов, и это будет ему мешать. А монарх — вне конкуренции. Он напротив заинтересован в выборе самых талантливых министров и генералов. И этому качеству Елизавета Петровна тоже соответствовала.

Мы долго при ней не воевали. Мы вмешались в уже идущую Семилетнюю войну, которую Пруссия вела с большей частью Европы. Пруссию поддерживала Англия. Но Англия как всегда на суше не воевала, но готова была финансировать. Пруссия оказалась против Франции, Австрии и Саксонии. Этого более, чем достаточно. Но Фридрих действительно был велик. Это был циник, желчный циник, но он был велик. Он всегда ухитрялся маневрировать на внутренних операционных линиях. Представьте себе здесь малую полуокружность и вот здесь большую полуокружность. Фридрих маневрирует по малой дуге, а француз — по большой. Понятно, что Фридрих всегда сможет собрать нужные силы в нужном месте и получить перевес. К тому же Фридрих довел линейную тактику до абсолютной механистичности, вымуштровал солдат так, как никто не смог, превратив их в винтики этой линейной тактики. Если солдата убивали, и он падал, строй смыкался и двигался дальше, как будто ничего не произошло. Главное — не ломать линию. По достижении нужной дистанции открывали огонь.

У Фридриха была также неплохая артиллерия, а кавалерию он сделал лучшую в мире. Кавалерия тогда стреляла. По уставу полагалось подъехать к противнику, дать залп из пистолетов, после чего можно было доставать холодное оружие. Потому кавалерия не могла сильно разогнаться. Фридрих и его великие кавалерийские начальники Зейдлиц и Цитен учили совершенно иначе. Каждый офицер под угрозой позорного разжалования не должен был позволять своей части стрелять. Пистолеты и карабины (короткие ружья) использовались только для дозорной службы. Только на галопе, переходящем в карьер, сомкнутым строем с палашом в руке, сперва линия кирасир (тяжелой кавалерии), потом драгуны, потом гусары на небольших лошадках врезались в противника на скорости 60 километров в час. Кирасир своим палашом мог разрубить пехотинца пополам.

Вот с такой армией противника русские начали действия в 1758 году. Война началась в 1757 году. Согласно логике того времени Россия должна была участвовать в войне, Россия не хотела допустить резкого изменения равновесия сил в центральной Европе. А победа Фридриха могла означать почти удвоение территории Пруссии, почти превращение ее в Германию. Вот почему наша армия во главе с фельдмаршалом Апраксиным и отправилась в Европу. Но тут произошло нечто невозможное. Русская армия вела себя крайне неуверенно. Командующего пришлось сменить. Академик Тарле исследовал этот вопрос. И он не единственный, кто утверждает, что в интересах Пруссии интриговали представители молодого двора, то есть великий князь Петр Федорович, будущий Петр III, помешанный на всем прусском, и его супруга, будущая Екатерина II. Тайное содействие Петра врагам России можно считать доказанным. Степень участия Екатерины — вопрос открытый. Во всяком случае, молодой двор противодействовал императрице. Главнокомандующий Апраксин отчаянно отпирался от своей вины, будучи под арестом.

Алексей Шувалов, третий Шувалов после Ивана и Петра, глава тайной канцелярии, сказал Апраксину после совета с государыней: «Поскольку ты запираешься, граф, осталось последнее средство». Шувалов имел в виду прекращение следствия и оправдание. Но Апраксин знал только одно последнее средство — пытку, и потому внезапно скончался от апоплексического удара.

Вильям Фермор, доблестный шотландец на русской службе, был хорошим генералом. Честно исполнял свой долг, но к серьезному сражению был не готов, потому что считал, что Фридриха Великого победить невозможно. Следовательно, и его долг тоже не зарываться. Так в 1758 состоялось первое крупное сражение при Цорндорфе. Фридрих Фермора обманул. Проведя демонстрацию против его фронта, Фридрих ухитрился в лесистой местности обойти и атаковать русскую армию с тыла. Но это не значит, что гренадеры и мушкетеры выскочили из кустов. Это противоречило бы линейной тактике. Они построились и маршировали. Дело в том, что в те времена считалось, что обход даже с фланга означает победу, а для противника — проигранное сражение. А если тебя обошли с тыла, то можно сразу капитулировать. Фермор не капитулировал, но в сражении его не было видно. Совершенно неизвестно, где он отсиживался. Может быть, его понос прохватил.

Но тут выяснилось, что русские солдаты и даже офицеры по тупости и нецивилизованности категорически не различают понятия фронт и тыл. Для русского солдата и офицера фронт находится там, где противник. И хотя это было совершенно неправильно, солдаты развернулись и приняли сражение. К тому же юный генерал Румянцев нарушил всё, что можно было нарушить. Он отдельным отрядом из пехоты и кавалерии атаковал через лес. Движение через лес было запрещено всеми уставами! Запрещено, потому что у Фридриха, например, по крайней мере десятая часть тут же сбежала бы. У Фридриха все служили из-под палки, и кого только не забирали на службу, даже пленных. А русская армия состояла из русских, и они сдаваться не собиралась. Румянцев маршировал через лес, создавая угрозу Фридриху. Поэтому сражение прекратилось. Мы потеряли восемь тысяч, вдвое больше, чем пруссаки. И неудивительно. Наверное, это была первая в истории армия, которая сражалась без главнокомандующего, по крайней мере, первую часть сражения. Но устояли.

Одна из фраз Фридриха при Цорндорфе. «Я вижу мертвых русских, не вижу побежденных русских». И другая фраза. «Этого проклятого русского мало убить, его надо еще повалить». Афоризмы Фридриха Великого собирались. Их записывали.

И тогда Елизавета Петровна блеснула. В компанию 1759 года она назначила нового главнокомандующего. Чувствовавший себя виноватым и ответственным, в сущности честный генерал Фермор, согласился остаться заместителем. Новым главнокомандующим стал Петр Семенович Салтыков, человек из знатнейшего рода. Его предки проявили себя еще в Смуте при Борисе Федоровиче Годунове. Вспомните проект Салтыкова. Они были заметны и в XVII веке. Петр Семенович был храбрым, дельным офицером еще при Петре, потом неплохим генералом при Анне, а дальше он продвинулся командовать украинской «ландмилицией» (ополчением). Потому, строго говоря, настоящим боевым офицером он не был, но Елизавета Петровна угадала в Салтыкове хорошего полководца. Он был невысок, как и Суворов, но только кругленьким. Совершенно ничего из себя не корчил, ходил в простом кафтане. И на улицах Мемеля, а потом соответственно Кенигсберга на него обращали внимания не больше, чем на любого встречного дедушку.

Тем не менее, Петр Семенович выдержал компанию при Данциге и наголову разбил Фридриха при Куннерсдорфе. А это серьезно. Видите ли, господа, есть такая почетная должность в мировой истории — «победитель великого полководца». Велик был Фридрих, я даже из большого патриотизма не назову Салтыкова великим, но Салтыков победил Фридриха. Велик был Наполеон, но Кутузов — победитель Наполеона. Велик был Ганнибал, но Сципион — победитель Ганнибала.

Так вот, Салтыков занял позицию довольно серьезную, на трех холмах, упираясь левым флангом в реку Одер. Правый фланг был прикрыт недоделанным окопом. Таким образом, обойти его было невозможно. Дальше была деревня Куннерсдорф и большие пруды, затруднявшие фронтальную атаку. Тыл прикрывала болотистая речка Гюнер.

Фридрих всё-таки пошел на эту сильную позицию Салтыкова. Как и при Цорндорфе он пытался надуть русского, изобразить атаку с тыла, со стороны речки на левый фланг. Но Салтыков не купился. Он не сомневался, что короля там нет, что это имитация. Фридрих атаковал правый, наиболее открытый фланг Салтыкова, корпус князя Голицына, прикрытый новейшей шуваловской артиллерией, которая обеспечивала широкий разлет картечи. Пруссаки, неся большие потери, сбили русских с горы. Русские скатились в овраг и задержались там, потеряли много орудий в этой атаке. Теперь у Фридриха была прекрасная возможность атаковать центр русской позиции, что он и сделал. Салтыков был вынужден бросать нетронутые резервы, войска, которые стояли у реки возле иудейского кладбища Юденберг. Атака прусской пехоты была остановлена. Фридрих бросил кирасир, и новгородский полк полег под палашами. Я вам уже рассказал, как рубили прусские кирасиры.

Но случилось неожиданное. Граф Румянцев и граф Лаудон, прикомандированный австрийский союзник, с двумя относительно слабыми полками, русскими и венгерскими гусарами, опрокинули прусских кирасир. Последовала еще одна атака пруссаков. Ничего не получилось. Русских невозможно сбить со Шпицберга — с центрального холма. И Фридрих приказывает атаковать всей кавалерией. Зейдлиц не хочет атаковать, потому что придется проходить между прудами и только за ними разворачиваться в линии для атаки русских позиций. А поскольку только за прудами, то тогда в пределах досягаемости русской артиллерии. Но король требует, и требует весьма нецензурно. Зейдлицу деваться некуда. Он вынимает палаш и командует атаку. Ну а дальше лучшие в мире артиллеристы делали с прусской кавалерией, что хотели…

Прусская армия бежала. Она была рассеяна. Зейдлиц был тяжело ранен. Кто-то из генералов убит, кто-то попал в плен. Сам Фридрих чуть было не попал в плен. О Фридрихе много писали, он увлекательная фигура. Циник, почти безбожник, масон и так далее. При этом немножечко немецкий романтик. Фридрих потерял двух лошадей, лишился свиты. Ему в грудь попала пуля. Но в кармане кафтана лежала золотая готовальня, и ему повезло. Даже шляпу свою знаменитую потерял, которая еще более знаменита, чем шляпа Наполеона. Шляпа, вечно сдвинутая на одну бровь. Он стоял и смотрел, как улепетывает его армия, бросив артиллерию, как уносится кавалерия, и как уже приближаются казаки. Фридрих был бы убит или, вероятно, попал бы в плен.

Но поблизости улепетывал гусарский ротмистр фон Притвиц, а еще дальше скакал гусар, который крикнул: «Ротмистр, это же наш король!». Ротмистр, ничего не говоря, схватил Фридриха за шиворот, бросил его через седло и в такой унизительной позе увез короля с поля боя.

После того Елизавета Петровна начала чеканить в Мемеле монету со своим изображением и латинской надписью «Елизавета — король Пруссии». Именно так: «REX», а не «REGINA». Мы не собирались оккупировать Пруссию, тем более не собирались присоединять ее к своим владениям. Мы собирались обменять Пруссию, вернув ее Фридриху, на признание всех наших приобретений в Прибалтике, то есть застолбить положение Российской империи на Балтике.

Но Елизавета Петровна скончалась. И выступавший штатным изменником, ее наследник отозвал войска и без единой монеты контрибуции, без всяких условий вернул Фридриху всё, что тот потерял.

Есть смутные сведения о том, что Елизавета хотела лишить Петра права на престол. Тогда наследником был бы объявлен младенец Павел Петрович, а во главе государства после смерти Елизаветы стали бы железные люди Шуваловы. Эти не позволили бы себя отодвинуть. Интересная пошла бы история. Елизаветинская эпоха сомкнулась бы с павловской. Но либо она не решилась, либо не успела. Заметьте, есть также спорные сведения, что и Екатерина хотела лишить права на престол Павла в пользу Александра, и что, наконец, Павел хотел лишить права Александра в пользу Николая Павловича. И все три раза это не состоялось. На сегодня всё.

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Эпоха Петра Первого  
28 марта 2013 г. в 13:20

Москва. 16.11.2004.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, апрель 2012.

Сегодня мы с вами будем заниматься Петром, именно той эпохой, начиная с которой русский подчиненный оказался чужим своему начальнику. Не всегда, конечно. Вне всякого сомнения, мы видим солдат, преданных своим офицерам; и героев нестроевых солдат, то есть денщиков, интендантов, которые совершали почти никем не воспетые подвиги, которые бегали, ползали под огнем, чтобы покормить своего усталого барина; героев офицеров, которые были верны своим генералам. Я уже не говорю о том, что в общем-то русские были верны своему государю. И всё-таки, и всё-таки всё, что привело к революции, началось с Петра.

Сразу скажу, что я весьма и весьма настаиваю, что если вы мои настоящие слушатели и те бесценные люди, которые это знание понесут другим — своим детям, внукам, сослуживцам, коллегам, подчиненным или даже своему начальнику, всяко бывает, прочитайте всё-таки, найдите способ прочитать мою работу «Диагноз». Она есть в интернете на нескольких сайтах. Номера сайтов я давал. Если сегодня кто-то пришел впервые или в прошлый раз был впервые, обратитесь ко мне по окончании. Даже если вы не пользуйтесь интернетом, кому-нибудь еще пригодится. Она издана также в 4-томной хрестоматии «Иное», Москва, 1995 год; в первом, январском номере 1996 года журнала «Москва», который доступен и сейчас, тогда тиражи были приличные (16 тысяч); в моем сборнике 2000 года «Очерки Православной традиции», который купить, конечно, уже нельзя, но у кого-то он есть. А также прочтите «Антисистемы», о которых мы уже говорили, то есть о ереси жидовствующих и об опричнине.

Итак, правление Петра. Василий Осипович Ключевский был, несомненно, прав, указывая на две «странности петровского времени», на то, что обычно государство либо проводит тотальные реформы, либо ведет затяжную войну. Петр делал и то, и другое одновременно. Другое замечание Василия Осиповича то, что «на всех реформах Петра лежит печать военной надобности». И в первом, и во втором случае он прав.

Второй тиран в истории России. В социальном смысле он, может быть, более виновный перед русским народом, обществом, поместной церковью, нежели первый тиран Иван IV. Но будем справедливы к Петру. Он решал не вымышленные задачи, не задачи, придуманные в воспаленном мозге тиранишки, как Иван IV. Он решал реальные задачи. Перед Россией действительно стояла задача возвращения на берега Черного моря. Перед Россией действительно стояла задача укрепления на берегах Балтийского моря. А также неглобальные задачи: вернуть спокойную торговлю на Балтике с европейскими державами, заявить себя по полному праву как европейская держава. Это задача выхода к Балтике. Гораздо более высокая задача — восстановить себя на Черном море. Это задача, которую Петр не выполнил. Он хотел, но у него не получилось. Он вышел только на берега Азовского моря и всё это проиграл. Буквально через десятилетие был вынужден оттуда уйти. А это одна из основных задач России, ибо Черное море — это наше влияние на Кавказе и на Балканах, а в перспективе и наше влияние на Ближнем Востоке. То, что от нас требовал сам Господь, оформляя, сейчас бы сказали, позиционируя Россию как Третий Рим, великую православную державу.

Петр решал совершенно реальные задачи, которые пытались решать и после него, чем воспользовались враги России, пустив в оборот чудовищную фальшивку под названием «Политическое завещание Петра». Этот документа необычайно часто цитируемый на Западе, иногда у нас. Это явная фальшивка, никакого политического завещания Петра не было. Да и Петр-то был не масштаба Ивана III, чтобы что-нибудь завещать потомкам доделать после него. Да и не доверял он потомкам, он вообще никому не доверял. Но то, что такая фальшивка появилась, означает, что его политика, в общем, была правильной. Она была уродливой. Нельзя приносить в жертву политике культуру, тем более нельзя приносить в жертву политике вероисповедание. Но по ориентирам он ставил задачи правильно. Создание флота. Это понимали и до него. Наши отдаленные предки на Черном море правили, вернее, плавали — я оговорился, но пусть так — правили уже в конце VIII века в ладьях. А с Белого моря ходили до Шпицбергена, русское название которого — Грумант. Это тоже домонгольской период.

Кстати, мы народ стеснительный. И за двадцатый век стеснительность и скромность привела нас к трусости. Мы пишем на картах только «Шпицберген». Любой другой народ писал бы «Грумант», а в скобках «Шпицберген». И не придерешься. Понимаете, да? Любой другой народ писал бы «Ругодив», а в скобках «Нарва», или «Юрьев», а в скобках «Тарту». Не придерешься. По этому поводу написана еще одна моя небольшая статья, неоднократно издававшаяся, «Исторические имена мстят». Прочитайте. Она больше издавалась, чем огромный «Диагноз». Статья «Исторические имена…» издавалась и в сборнике «Россия — последняя крепость», много раз печаталась в газетах, и тоже висит в интернете.

Итак, Иван IV был не прав онтологически, то есть мировозренчески, по взгляду на мир, на мироздание, в целом на большую европейскую политику. Петр же онтологически был прав, а не прав был только методологически. И всё-таки вред от него большой пошел. Давайте посмотрим сначала одно уверение Василия Ключевского. Ну, вот рванулся воевать сразу во все стороны. Мы с вами минувший раз разбирали, как несвоевременно и, вероятно, спровоцирована была Северная война. Здесь он похож на Ивана IV. Тот воевал 25 лет, Петр — 21 год, Ништадтский мир был заключен в 1721 году. Тот пережил свое поражение меньше, чем на год, умерши в 1584 году. Петр пережил свою победу над шведами всего лишь на 4 года. Смерть в 1725 году. И та, и другая война была тяжелой и разорительной для России. Всё-таки победа чего-то стоит. Регион примерно один и тот же. Ливонская война велась примерно там же, где велась Северная. Но свою задачу Петр выполнил. Иван своей безумной Ливонской войной втянул нас в историю с крымскими татарами. И Москву в 1571 году сожгли, а в следующем 72-ом чуть не дожгли. Петр устроил нам примерно то же самое. В 1711 году, не закончив Северную войну, он втянулся в распри все с теми же турками.

А за спиной крымских татар всегда стояли турки. И сегодня тоже! Жалкий малочисленный этнос не посмел бы хамить русским в Таврии, уничтожая православные памятные кресты, если бы за спиной турки не стояли, турки и турецкие денежки! А турецкие денежки откуда, братья и сестры? Отсюда, от «Лужкуда» (градоначальника Москвы Юрия Лужкова). Здесь турки строят нам аквапарк, который потом падает, и люди погибают. Турецкая фирма. Мы за это платим своею нефтью, то есть своими деньгами — вашим деньгами. А получив с нас денежки, как будто наши мужики на стройке работать не могут, турки финансируют крымских татаришек. Не люблю тиранов, но вот не могу сказать, чтобы Петр финансировал врагов России. То же информация к размышлению.

Иван взял Казань, взял Астрахань, но проиграл Ливонскую войну и на этом потерял выход к Балтийскому морю и лучшие крепости западной России. Петр побил шведов, но в 1711 году вляпался в полное окружение русской армии лично с собой во главе на Пруте и расплатился за это уничтожением Азовской флотилии и всего того, что так дорого обошлось России до этого, уничтожением результатов своих Азовских походов. Азов срыли. Корабли разобрали. Некоторые, правда, удалось продать туркам. В данном случае это прекрасно. Деревянный корабль служил тогда 15 лет. Мы могли не бояться, что эти корабли будут использованы против нас. Но не все. Большинство кораблей разобрали. То есть весь результат первого этапа его внешней политики был перечеркнут. А если бы премудрый еврей, вице-канцлер барон Шафиров просто не скупил бы на корню пашей во главе с великим визирем, вообще неизвестно, чем бы всё кончилось. Но в те прекрасные времена евреи еще служили России, а не против нее. Правда, великому визирю это не помогло. Султан ему башку снес. Вот поэтому, когда обращаемся к последующей истории XVIII, XIX и XX веков, мы обязаны признать, что Петр был тираном, он был вредным для России правителем, но Петр правильно ставил стратегические задачи. И в этом он был русским человеком и русским правителем при всем своем западничестве в отличие от Ивана IV. Причем надо сказать, что у него и учителя-то не было настоящего. Он мог, конечно, учиться в какой-то степени на примерах деятельности отца своего, царя Алексея Михайловича, но не более.

У Петра было одно огромное достоинство — давайте скажем что-нибудь хорошее о Петре — он любил учиться. Его стремление учиться доходило даже до помешательства. И он составил это в наследство «птенцам гнезда Петрова» и последующим поколениям, по крайней мере, русских дворян и, наверное, в какой-то степени и других русских людей. Ведь всё-таки на этом учёбном помешательстве воспитан Ломоносов, великий гений наш. Учиться и учиться, учиться и учиться… Вот Ломоносов взял и пошел учиться. А ничего доучился, правда? Тот же Василий Ключевский отмечает, что русский дворянин при Петре учился навигации, фортификации, артиллерийскому бою. При Елизавете, родной дочери Петра, русский дворянин учился немножко по-французски, танцевать и хорошим салонным манерам, а при Екатерине начал учиться словесности, философии. Кто лучше всех выглядит? Да, честно говоря, петровский дворянин, потому что философия-то была самая ублюдочная, которая была создана во всей мировой истории, философия так называемого «французского просвещения». Я про Екатерину говорю. Философия недоучек, тупиц Вольтера, Дидро. На этом фоне военный до мозга костей петровский дворянин выглядит совсем не плохо. А еще иногда не просто военный, а военный инженер, ученый военный. Артиллерист — всегда ученый военный, иначе не получается.

Это действительно было хорошо, а плохое было одно. Петр хотел сразу всего, сразу и Черного моря с Азовским, и Балтийского моря. Император забыл про поговорку про двух зайцев. И вот мы одного зайца, южного зайца и потеряли, черноморского, погнавшись за двумя.

Теперь давайте посмотрим, как военная надобность влияла не петровские реформы. Больше всего Петр занимался управлением. Я думаю, что большая часть всего самого худшего, что было в Петре, при Петре, у Петра — это то, что главные его реформы были реформами административными. Ну, не тому учился Петр, о чем мы только что говорили! Ну не надо было царю учиться рвать зубы, в том числе здоровые, у своих подданных. Ну не царево дело заниматься не только драньем зубов, но и, скажем, токарное ремесло. И если б то было его увлечение. Виновата в этом его мать, его дядьки, погибший в 1682 году Морозов, спившийся Борис Голицын, в конце концов. Никто не объяснил ему, что если уж ты хочешь учиться, то учись тому, что царево — истории, может быть, в первую очередь военной истории, юриспруденции, философии государства и права, ну учись. А он научился, он нахватался у Гоббса.

Знаете, браться и сестры, счастливый всё-таки, благополучный, благословенный народ — англичане! Чем они только не увлекались! Не только скептицизмом, цинизмом, даже безбожием увлекались. Но вот в чем дело-то. Они не старались применить на практике положения Гоббса, Шрусбери, Локка, Юма, Смита и т.д. Да, это очень хорошо. В салоне можно поговорить о том, что люди, чтобы не съесть друг друга, придумали Левиафана. Это такое мифическое чудовище, это — государство. А раз уж люди сами, чтобы друг друга не пожрать, согласились отдать власть Левиафану, то всем Левиафану обязаны! Левиафан-государство вправе забрать жизнь, собственность и даже честь и совесть. Но об этом в Англии говорили только в салонах, а в практическую политику это не пускали. Не было премьер-министра или ведущего советника короля Томаса Гоббса. Был только мыслитель Томас Гоббс. А вот Петр, обчитавшись Гоббса или обслушавшись — Гоббс не был переведен на русский язык, английского Петр не знал. Значит, скорее всего, ему пересказывали идеи Гоббса, — Петр оказался большим последователем Гоббса, чем сам Гоббс. А я вообще не знаю, может быть, Томас Гоббс тоже в это играл, в своего Левиафана. Можете почитать, Левиафан переведен. Русское издание есть. Ну, противно будет, но полезно.

Поэтому, когда мы обращаемся к петровским административным реформам, петровским реформам финансовым, петровским реформам военным, а тем более церковным, мы не должны считать его чудовищем. Правда, у Петра не было церковных реформ, они были антицерковные. Он был невоспитан и твердолоб куда больше этого стола! (Махнач два раза сильно бьет по столу кулаком) Для Петра просто не существовало автономного понятия общества, нации, церкви. Для Петра существовал только человек и государство. Ну а раз так, то тогда ясно, что человек существует только для того, чтобы служить государству. Вот вам и супер-Гоббс, сверх-Гоббс. Ничего больше не нужно человеку. Но мы с вами теперь именно это, вероятно, уже окончательно отвергли. Более того, я, слава господу, православный, пусть даже и недостойный! Я не только русский патриот, но я и русский националист. И я должен вам сказать, что больше никогда — это я для вашей практической деятельности говорю — больше никогда русские не согласятся приносить себя в жертву государству! Да, в войну, конечно, естественно. В войну да, это понятно. Ведь любой солдат, тем более офицер проливает кровь именно за свое отечество, но в бою. Больше никогда русские люди не согласятся приносить себя в жертву государству. Наоборот, мы доросли до того, что бы русские люди как англичане требовали, чтобы государство служило русским, а не наоборот. И, кстати сказать, если у нас, дай бог, будет восстановлена монархия и государь, то для каждого верноподданного, каждого человека, если он не сволочь последняя, конечно, не бандит какой-нибудь и служит своему государю, государь есть непререкаемая истина. Но зато всему народу должен служить государь, а не народ государю.

Поэтому нам сейчас легче — всё это знать, всё это чувствовать и понимать. Нам сейчас легче оценить весь вред эпохи Петра, повторяю, которому я уж постарался воздать.

Вот посмотрим, как были построены по военной надобности его реформы. 1708 год. Создание губерний. Их было восемь тогда. Причем одна из них была размером с целую вселенную — Сибирь, от Урала и неведомо, где кончалась, уходила в никуда. Мы продолжали потихоньку расширяться на восток. Такие гигантские губернии были абсолютно «неудобоуправляемы». Ну, представьте себе при тех средствах коммуникации, как можно было управлять Сибирской губернией. В результате во главе Сибирской губернии оказался необычайно корыстолюбивый князь Гагарин, которому через несколько лет Петр голову снес.

При Петре воровали как никогда. Самое воровское время в нашей истории. Посмотрите мою заметку, статейку «Воруют ли русские». Величайший вор дореволюционной русской истории, видимо, превзошел Гусинского даже вместе с Березовским. Это Александр Данилович Меншиков, который за свою долгую деятельность украл средний годовой бюджет России! А ведь не только воровал, он еще и получал земельные пожалования и подарки. Ему дарил и Петр I, и Екатерина I дарила ему, и Петр II чего-то дарил. Я, правда, в этой небольшой заметке, изданной в «Очерках православной традиции» и в сборнике «Россия — последняя крепость», которые есть в интернете, отметил, что Меншиков умер в ссылке в Березове и его уцелевшим детям (Машенька умерла в Березове, но двое других, сын и дочь остались) милостиво вернули поместья, а они вернули государству девять миллионов (сейчас это, понятно, намного больше) из банков Амстердама и Лондона. Это вселяет в меня оптимизм. Я нисколько не сомневаюсь, что и Гусинские, и Березовские тоже вернут всё из банков Амстердама и Лондона.

(Оживление в зале)

Что? Вы усомнились, сударыня?

Слушательница: «Да, потому что те были русские, а эти…»

Махнач: Ну, что вы, радость моя! Для этого достаточно, чтобы в комнату вошел следователь и его консультант, и сказали: «Малый! Ты условия игры знаешь? Пятки к ушам сейчас приставим. И не тебе: твоя жизнь драгоценна! Мы сюда сейчас твоего внука принесем и будем его перед его отцом и твоим сыном медленно ломать. А ты будешь слушать, что твой сын будет тебе вопить». Всё отдадут, и ломать не придется, кстати.

Слушательница: «Зачем же дело стало?»

Махнач: За русской властью в России, сударыня, которой пока нет! Те вернули не потому, что были русскими, а потому что знали условия игры. Отдали всё. Тогда так изысканно ломать, как сейчас, не умели, но дыба тоже очень милое средство. Вам описать, как это делается?

Слушательница: «Они же добровольно отдали».

Махнач: Да ну? Да, это правда, что их не пытали. Иначе хоть слух об этом прошел бы. Им просто сказали: «Ребятки, денежку!». А они знали условия игры. И эти знают. А правила существенно не изменились. Впрочем, пожалуй, изменились, потому что в начале XXI века, простите меня, не к ночи, специалисты умеют пытать так, что потом медицинская экспертиза не показывает, что пытали. Можно, не выкручивая суставы, причинить безумную боль.

Итак, почему же восемь губерний? Зачем срочно потребовалось наши волости объединять в губернии? Очень просто. Петр только что получил два восстания подряд: Астраханское 1753 года и Булавинское на Дону 1755-56 годов. Он создавал военно-полицейскую силу, он развязывал себе руки. «Пусть казаков и крестьян подавляет господин губернатор. А я, а мне некогда этим заниматься!» Военно-полицейская надобность. Вот что такое губернии. Кстати, работать они так и не смогли. Уже к концу правления Петра губерний стало пятьдесят. Причем они были трех категорий. Губернии первой категории управлялись генерал-губернаторами, второй категории — губернаторами, третьей — по старинке воеводами. Потом губернии усовершенствовали при Елизавете Петровне, потом при Екатерине, и чуть-чуть корректировали при Павле I. Вот павловская система из полусотен губерний, после того как были упразднены екатерининские наместничества, оказалась настолько грамотной, что даже сейчас губернские границы во многих местах сохраняются на территории как Российской Федерации, так и сопредельных стран так называемого ближнего зарубежья. Нарушены они были только национальными образованиями типа «тыртырстана», «бышкырстана» и так далее. И то не совсем, потому что на самом деле Татария — это Казанская губерния почти, Башкирия — это Уфимская губерния почти. Но с этого военно-полицейского безумства потребовалось, чтобы прийти в себя, всё-таки сто лет.

Я своим студентам, простите, не по делу, всегда вбиваю в головы хороший русский язык и говорю, что нельзя сказать «Невский» и уж точно нельзя писать «А. Невский» или «Д. Донской» или «А. Македонский». Прозвище нельзя ни в коем случае использовать как фамилию, потому что вдумайтесь на секунду. Тогда мы должны были бы издать книгу по истории XVIII века, которая называлась бы «От П. Первого до П. Первого».

Так вот, следующая акция, может быть, самое удачное, что сделал в администрации Петр, — это сенат. Он учрежден в 1711 году как своего рода временный регентский совет. Петр собирался во главе армии в Прутский поход против турок, в тот самый, который он постыдно проиграл. И нужен был коллегиальный орган временного управления Российской империи. Правда, титул императора он примет только в 1719 году. Ну, не важно, огромной России. Сенат обладал многими достоинствами. Он объединил три функции. Во-первых, законосовещательную, не законодательную, потому что правом инициативы сенат не пользовался, законодательной инициативой обладал только сам Петр. Но законы должны были обсуждаться в сенате. Это, несомненно, приносило пользу. Вторая функция сената была контрольная. Президенты коллегий отчитывались в сенате. И третья функция была судебной. Причем лица первых четырех классов по табели о рангах, до генеральских, имели право быть судимыми только сенатом. Но это был редкий случай. Петр всё русское ломал, но это мы перенесли из русской традиции. Бояре имели право быть судимыми только думой. Думу он, кстати, никогда не упразднял. Если бы у нас завтра появились бояре, то это было бы продолжением наших традиций. Он просто перестал ее созывать и в нее не ходил. Упразднения думы не было, и никогда не было ни одного документа, упраздняющего звание боярина. Вот восстановим Россию, и можно будет восстановить и звание боярина. И государь по совету сословий назначит новых бояр. Я даже некоторых знаю. Есть даже такой анекдот-загадка. Придумал не я. Простите, понимаю, что это очень не смиренно: «На златом крыльце сидели царь, царевич, Махнач, Шафаревич. Что это? Это земский собор».

Вопрос слушательницы: Какую схему правительства вы бы лично предложили, чтобы сейчас всё быстро, быстро поднять?

Махнач: Я уже сказал, можно всё быстро, но нет русского правительства у русских. Понимаете? Вот некоторые любители остроты говорят сейчас о втором сроке Путина. Они все такие милые, добрые и говорят, что нельзя требовать слишком много от Путина, ведь у него такое наследие, ведь он столько трудился. Господи, боже мой! Гитлер через четыре года отчитался перед нацией в выполнении всего, что он обещал! Годы 1933-1937. Всё, что обещал, он сделал. И никуда не денешься: он правду сказал.

Предложение слушательницы: Ну, вот вы, Шафаревич, Махнач, напишите, подпишите. И мы все подпишем…

Махнач: Ага, понятно! Вот смеху-то будет в телепередаче этого, как его, «дважды еврея Советского Союза» Познера! Вот у моего тезки Познера животик надорвется. И будет единственная польза от вашего предложения в том, что у него пупок от хохота развяжется, и он в мучениях скончается.

Итак, сенат. Сенат оказался успешным. Реформированный не один раз, но глобально реформированный Екатериной II, он превратился только в высшую судебную инстанцию и в этом качестве дожил до революции, даже более того, он пережил февраль. Сенат разогнали только «большевичучки» (коммунисты). Но, ведь тоже военная надобность, правда? По военной надобности был придуман и сенат.

Третье — «коллегии». 1718 год. Сначала их было восемь. То, что их было двенадцать, было придумано, потому что есть знаменитое «здание Двенадцать коллегий» архитектора Трезини. Оно состоит из двенадцати корпусов, но один из них был общей канцелярией. Коллегий было сначала восемь, а потом одиннадцать. Число их и потом менялось. Коллегиальность была тогда модой в бюрократии Западной Европы, в том числе и Швеции. Отметим здесь, что более всего Петр при всем том, что он любил Гоббса, и его чиновники копировали реформы у главных врагов, у шведов. Я скажу вам, где не копировали. У самых лучших как раз и не копировали. Ну, казалось бы, разве можно сравнить «замечательную строгую систему» со старой московской системой приказов, где существовали такие министерства как Приказ Большого дворца и Приказ Казанского дворца? Его называли еще «Казанский приказ». Старую систему можно и нужно было реформировать. И можно было чего-нибудь позаимствовать и на Западе. Но дело в том, что старая система приказов создавалась под конкретные надобности. Если возникали проблемы, то возникали и чиновники для их решения. Возникало дублирование функций, бывала волокита. И взятки брали. Петр же нарисовал идеальную систему. На бумаге она выглядит как нечто ангелоподобное, но работать она не могла, потому что ее никто не придумывал под реальные задачи. Задачи выдумывал Петр, в этом он был тиран, как и Иван. Например, он решил заниматься горнорудными делами, добычей полезных ископаемых, и поэтому учредил «Берг-коллегию». А будет ли, а надо ли, а связана ли она будет с конкретными областями, где эти ископаемые выкапывают, его не интересовало. Смотрите, насколько эта реформа была бюрократической, была военной. Как вы думаете, коллеги, сколько коллегий занимались военными делами? Одна? Нет. Правильно, почти все. Военная коллегия, Адмиралтейств-коллегия, ну, они чисто военные. Коллегия иностранных дел создана в 1716 году, когда идет война, значит, отнесем ее тоже к военным. А дальше? Мануфактур-коллегия, ее главная функция — устройство железоделательных заводов для армии и парусинных текстильных заводов для флота. А Берг-коллегия обеспечивает Мануфактур-коллегию железом. Кстати, железа на наше высочайшее ремесло XVII века настолько не хватало, что мы ввозили слиточное железо из Швеции. И это не всё. Еще была Ревизион-коллегия, которая должна была всех «ревизовать», за всеми шнырять, стучать и тому подобное. Еще была Коммерц-коллегия. Нет, она существовала не для того, чтобы поощрять коммерцию, а для того, чтобы надзирать за коммерцией. Тогда ведь была не коммерция «Гусинских», русские люди тогда так не воровали, как сейчас воруют, как сейчас воруют не очень русские, скажем так. Почти нету мирных коллегий. Да, еще Юстиц-коллегия. Ну, это понятно. Она существовала для того, чтобы вовремя выявить тех, кто плохо потрудился на базе Военной коллегии, Адмиралтейств-коллегии, Иностранной коллегии, Берг-коллегии, Коммерц-коллегии, Мануфактур-коллегии. Вот и всё. Сплошной военно-полицейский механизм. Ключевский прав. Это очень тонкий, глубокий, умный историк. Его читать интересно. Почти весь четвертый том посвящен у него эпохе Петра, и там много интересного. Я имею в виду пятитомный курс лекций, который много раз издавался и не редкость.

Теперь оставим реформы по управлению. И сознательно перед православной аудиторией я почти оставлю в стороне нерассмотренным вопрос об антицерковных реформах. Упразднение патриаршества там не самое главное. В 1700 году скончался последний из патриархов — святейший Адриан. До 1721 года, заметьте, до года Ништадского мира, до окончания Северной войны, ученейший и героический по сути дела человек, тонкий дипломат, хитрец, мудрец, лицемер, когда это было нужно во благо церкви, а не в свое благо, Рязанский митрополит Стефан Яворский 21 год сопротивлялся упразднению патриаршества. Повторяю, 21 год тихий, иногда лицемерный, иногда угодливый, так, как надо митрополит хохол извивался, уворачивался, увиливал, оставался местоблюстителем патриаршего престола и не давал Петру перечеркнуть патриаршество. Это не самое страшное. Ну, никто не сказал, что поместная церковь должна управляться патриархом, тем более, что русские люди не только за XVII век привыкли переоценивать ранг, положение, влияние и значение патриарха. Русским людям при «Совдепии» хватило с 1944 года, всего лишь 60-ти лет, чтобы опять вляпаться в грех криптопапизма, скрытого папизма. Пообщайтесь со старушками. Я уверен, что из десяти старушек девять ответят, что святейший патриарх — это наш главный духовный начальник, наш главный духовный отец, что он отец всем епископам. А это папизм, скрытый папизм. Я уверен, что почти никто не знает, за исключением сильной аудитории передо мной, четкое определение поместного собора нашей церкви в 1917 году: патриарх есть первый среди равных ему епископов. То есть председатель в совете епископов, самый уважаемый епископ, безусловно. Я никогда ничего не скажу против патриарха даже хотя бы потому, что православному человеку полагается своего епископа любить. А мой епископ, так как я москвич, — святейший патриарх. Я не говорю ничего дурного о патриархе, я же говорю о дурости не его, а о дурости паствы.

Это могло быть, и было серьезной проблемой в XVII веке. Поэтому я понимаю поборников синодального строя. Дело не в патриархе, а в том, как я уже отметил, что Петр не понимал природы церкви, ее мистической природы, ведь церковь есть мистическое тело Христово. Глава церкви — сам Христос. Социальной природы церкви он тоже не понимал, которая есть в данной земле совокупность всех христиан. «Тётя Дуся» такой же член церкви, как и ее епископ, как и святейший патриарх. Почитайте «Послание к коринфянам» апостола Павла. Естественно, есть разные дары, разные служения. Кому пророчествовать, кому служить литургию, кому учить и так далее.

Вопрос слушателя: Я слышал такое мнение, что Петр I воевал против церкви, потому что его духовник якобы нарушил тайну исповеди.

Махнач: Я никогда этого не слыхал. Потому ответить вам не могу.

Дело в том, что устав Петра, так называемый «духовных дел регламент» сочинил Феофан Прокопович, епископ Новгородский, ну и, соответственно, Петербургский, потому что Санкт-Петербург входил в Новгородскую епархию. Феофан был всю жизнь под обвинением, что он уклонялся от православия в лютеранскую сторону. Но он, правда, с обвинителями расправлялся быстро, хорошо, физически. Так вот, «духовный регламент» вменял духовнику в обязанность доносить, если ему на исповеди раскрыли умысел на государственное преступление. Это самое страшное наследие Петра по этой части. Этим пользовались все враги церкви. И так до революции и не отменили это правило. Вот что омрачает мое отношение к такому незаурядному русскому мыслителю, достойному человеку как Константин Петрович Победоносцев. Ну ты же был законным учителем двух царей, ну в какой-то степени Николая Второго, но в полной мере Александра Третьего. Тебе же не надо было, как обер-прокурору синода писать накладную, ты же мог ученику тихо на ушко сказать: «Государь, надо отменить». Не сделал.

Кстати, я, специально занимаясь этой проблемой, обнаружил только один документальный случай нарушения священником тайны исповеди. Зато я нашел целых два случая, когда священник был обвинен (в XVIII веке, конечно) в том, что он не исполнил этого указания, и попал на пытку, не нарушил тайну исповеди. Из чего, извините, я делаю вывод, что наши замордованные за XVIII век попы царя небесного гораздо больше боялись, чем земного царя. Это делает им честь.

Так вот, Петр не был врагом православия, христианским врагом он тем более не был. Но вся сущность Петра заключалась в том, что он не понимал ни мистической, ни социальной природы церкви. А если церкви нет, а есть только государство и подданный, как я уже сказал, тогда, исходя из своей позиции, взглядов Гоббса, он полагал, что церковь есть просто «ведомство нравственности» наряду с ведомством горнорудным, ведомством юстиции, департаментом мануфактур и так далее. Это ведомство даже назвали «коллегией духовных дел». Вообще, замечательно уже название трактата Прокоповича — «Духовных дел регламент». Вот «духовных» и «регламент» — это хорошо, правда? А «коллегия духовных дел» — это еще лучше. Кто-то нам неизвестный нашептал Петру, что так не надо, и назвали по-гречески «синод», что по-гречески означает «собор», но у нас это слово теперь имеет другое значение.

Очень быстро «коллегия духовных дел» превратилась в «Святейший правительствующий синод». По образцу других коллегий в первом составе было только три епископа: «президент коллегии», упомянутый Степан Яворский, и, соответственно, два его «вице-президента», один из которых Прокопович. Остальные члены синода епископами не были. Над епископами были поставлены священники архимандрит и иеромонах. Почему? А это понятно: потому что на них надавить легче. Царь взял и назначил молодого иеромонаха в состав синода. Он управляемый человек будет? Да, управляемый.

Именно это лишение церкви не свободы, о которой сейчас говорят так называемые «демократы», а лишение церкви канонической свободы — вот настоящее преступление Петра. А упразднение патриаршества есть только частный случай. Он мог бы и не упразднять патриаршества. Упразднил только потому, что патриарх был, о чем я уже говорил вам, слишком «раздут» в то время и просто рангом был как бы сопоставим с государем. Чисто идеологическое мероприятие. А вот синодальное правление, превращение церкви в придаток государства — это не чистая идеология, это серьезная государственная политика. Не удалось. Русская церковь пережила всё! Переживет, я думаю, и товарища антихриста.

Есть еще две реформы Петра, самые ненавистные русскому народу, самые ненавистные почти любому русскому человеку. Это — «подушная подать» и «рекрутский набор». Как вы помните из нашего курса, подать всегда собиралась сначала «с дыма», потом «со двора», что одно и то же. То было подворное обложение, платила семья. Петр разверстал налогообложение по душам и провел первую «ревизию», то есть в данном случае первую перепись населения. В подать были «положены» (термин того времени) все совершеннолетние русские люди «мужиского» пола, женщины одинокие, в частности вдовы туда же. Даже такой в основном сторонник петровских реформ как Иван Посошков, предприниматель петровского времени в своей безумно интересной книге «О скудости и богатстве», издававшейся в 1930-ые годы и переиздававшейся в конце 1990-ых, возмущался термином «подушная подать»: «Как можно облагать налогом душу, ведь душа она же невещественна?!»

Вопрос слушателя: А сколько лет была рекрутская повинность?

Махнач: С возраста 20-21 год. Но рекрутский набор проводился не каждый год. Поэтому строго это никогда не соблюдалось.

Вопрос слушателя: Нет, а вот сколько лет в армии надо было служить?

Махнач: При Петре — пожизненно, с середины XVIII века — 25 лет, при Николае I — 15 лет.

Так вот, подушная подать была страшна тем, что позволяла уловить всех. Раньше, до петровской подушной подати крестьянин платил государству, но не был в рабской зависимости у помещика. «Сколько положено, я отстегну, а больше положенного вот тебе, барин, и вот тебе, дьяк (то есть государь)!» Холоп же был в очень серьезной зависимости от своего барина, но государю не платил ничего. Он барский человек, обслуживающий персонал, даже если он был, например, холопом-ремесленником, сапоги точал. Теперь же положили в подать и холопа, тем самым уровняв холопов с крестьянами как налогоплательщиков, а крестьян уравняли с холопами как зависимых людей. Вот в чем был страшный поворот! Положение крестьян в течение XVIII века будет ухудшаться и вызовет пугачевщину. Но самый ужасный момент был, конечно, при Петре, вот этот поворот.

К нему примыкает еще одно положение. Прежде, чем говорить о рекрутском наборе, вспомним «указ о единонаследии». Петр уравнял поместья с вотчинами. Смысл указа совершенно понятен, он логичен. В здравом смысле Петру не откажешь. Он сделал поместья неотчуждаемыми вотчинами. Помните, да? Ведь поместье было заработной платой дворянина. Земля поместья вообще-то была государева в отличие от вотчины. Он отдал поместья, но при одном условии, что они не могут дробиться. Он создал «майорат». Он переходил к западноевропейскому «майоратному принципу». Но не получилось. Помещики указ о майорате всё равно нарушали и поместья всё равно дробили. Петр ведь чего хотел? Чтобы по праву майората только один сын мог получить наследие, а все остальные дети дворянина оставались бы нищими, то есть должны были бы всю жизнь служить. И буквально за пару десятилетий получилось так, что с одной стороны поместья превратились в вотчины, и больше отнимать их у помещика было нельзя, но с другой стороны они дробились и чадолюбивые помещики отрывали от них кусочки: вот доченьке, вот сыночку, вот приданое. Всё это, подушная подать и указ о единонаследии коренным образом меняли сам смысл крепостного права в России.

Крепостное право, которое в XVII веке было, пожалуй, мягче, чем где бы то ни было в Европе, превращалось фактически в рабство, которое было, пожалуй, жестче, чем где бы то ни было в Европе, ну может быть, кроме Польши. Вот так.

Рекрутский набор. Петру нужна была армия, всё понятно. Сначала он объявил набор добровольцев в драгунские полки. За это даже какие-то копейки давали, чтобы привлечь. Было невозможно набрать даже одного полка. Никто не пошел. Вот вам популярность царя Петра! Не пошли в драгунскую службу, хотя обещали, что она будет легче, чем солдатская, и в зубы денежки дадим. А желающих нет. Тогда он объявил набор даточных людей. «Даточные люди» — это старая русская традиция. Во все войны XV-XVII веков это был набор от определенного царем количества дворов. Разница была только в одном. Даточных людей не ставили в строй. Для чего набирали даточных? Воевали дворяне, воевали казаки, воевали стрельцы, артиллеристы пушкари. Для чего набирали даточных? Часто набирали мужика с лошадью и телегой, указывая с какого-то количества дворов. Набирали в обоз, набирали на ремонт дорог и мостов, и в гарнизоны. Например, стрельцы и казаки из данного города, какого-нибудь Ржева, ушли на войну. А какой-то гарнизон в городе должен ведь оставаться? Вот ушедших заменяли даточными. В общем, это была не совсем солдатская служба, я бы сказал, нестроевая. Теперь же даточных хватали и делали из них профессиональных солдат навсегда. Кого брали? Детей духовенства, кроме тех, конечно, кто уже был рукоположен в сан. На это не осмеливались. Брали старых дворян, стрельцов и солдат. Брали гулящих людей, всех бродяг. Сейчас если вы вздумаете напиться и валяться на улице, может быть, вы попадете в вытрезвитель, но скорее всего, в наши либеральные времена вы получите воспаление легких, потому что никто подбирать вас в вытрезвитель не будет. Тогда при Петре это была бы для вас прямая дорога в строй! Ну, и холопов, которые были барскими людьми, которые еще не были положены в подать, гребли толпами.

Точно не трогали только мещан, потому что посадские люди — самые исправные налогоплательщики. Прихватывали даже крестьян, но не трогали мещан, не трогали посадских. Первый рекрутский набор провели, когда последний раз брали даточных. Солдат стали брать и из крестьян. Крестьяне никогда прежде не служили, они служили только даточными. И брали их нестроевыми только на военную компанию, например, на три месяца, на полгода. Теперь же их брали в строй и дубасили до тех пор, пока не научатся маршировать, штыком орудовать и хоть как-то стрелять.

Понимаете в чем разница? Раньше крестьянин кормил барина и государя. Но его защищал государь и за него сражался барин. Это было справедливо, и, в общем, мужик понимал, что это и есть справедливость. Теперь же крестьянин продолжал кормить государя и барина, но еще и должен был служить солдатом. Рекрутчина наряду с подушной податью — это самое ненавистное.

И знаете, чем отвечал крестьянин? К концу правления Петра, то есть к 1725 году вооруженные силы Российской империи составляли 110 тысяч человек: пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска и флот. При Петре в армию было призвано 200 тысяч человек. Служба пожизненная. Значит, мы потеряли почти половину. Так? Почти половину! Меня это цифра дико удивляла. Ну как же такое может быть? Боевые потери гораздо меньше. Ну, еще люди умирают от болезней, от недосыпания, от переутомления. И я начал еще в юности, студентом потихонечку подбираться к этому материалу. Я не поехал в архив, конечно. Книг издано очень много. Есть Голиков, первый историк Петра, есть огромная история Сергея Соловьева. Есть сборник «Полтава», выпущенный группой военных историков в 1959 году, который очень мне помог. И вот, что меня поразило и навело на интересную мысль и серьезный вывод обо всей вообще петровской эпохе. Это — гигантское количество солдат, умерших поносом. Ну, вообще-то за поносом может скрываться дизентерия. От дизентерии помереть можно. А может скрываться даже и холера. Но что-то уж какое-то умопомрачительное кол-во поносников. Треть армии страдает поносом. Всю русскую землю опоносили. И вот тогда я понял, и потом получил косвенные подтверждения из того же сборника Полтава. Я понял, в чем дело, понял, почему половина армии, сто тысяч померло поносом. Солдат просто бежал! Дезертировал! За дезертирство полагалось колесование, мучительная смертная казнь. Но его ведь еще поймать нужно. Поэтому офицер, которому это грозило утратой эполет, чина, разжалованием в солдаты, списывал этого дезертира не дезертиром, а поносником. Начальство, которому было жалко своего офицера, ведь хороших офицеров, которые долго служат, не так много, тоже утверждало, что этот нижний чин опоносился до смерти. А сам поносник, если попадался в полицию, уже не был дезертиром, его просто вообще не было, его не существовало в природе, он уже от поноса помер. И попадал он не на дыбу, и не на колесо, а опять в армию как гулящий человек, бродяга, где имел шанс еще раз умереть от поноса!

Хочу вам сказать, что в досоветское время в русской армии — и это наша национальная традиция — дезертирства не было. Дезертиры бывают всегда и в любой армии, даже во время религиозных войн. Но одно дело дезертир, и другое дело дезертирство. В России проблема дезертирства была один раз при Петре, когда поносами разбегались ротами, если не батальонами. Служба ведь и потом была тяжелой. Но не было поносной проблемы ни при Екатерине, ни в наполеоновские войны. Ну не разбегались русские солдаты! Вот вам отношение русских людей к царю Петру. Лучше всего оно иллюстрируется этим поносом.

Второй раз проблема дезертирства станет реальной зимой 1916 года, на третьем году тяжелейшей мировой войны. А больше не было. Русская армия ни при Александре Невском, ни при Дмитрии Донском, ни при Екатерине Великой, ни при последнем государе Николае Александровиче до конца 1916 года не разбегалась поносом. Только при царе Петре!

Заканчивая, несколько штрихов к эпохе. Надо заканчивать, хотя уж больно эпоха интересная. Интересные вещи рассказал, правда? Не буду больше вам так долго читать. Помешан был Петр и на идее контроля. Поэтому он утверждает институт «ревизоров». Это официальный контроллер. Они были подчинены, как мы заметили, Ревизион-коллегии. Но он на этом не успокаивается и утверждает институт «фискалов», негласных контролеров, то есть «стукачей», другим словами по-современному. Фискалы были вообще выведены из государственного аппарата. Они подчинялись только своим «обер-фискалам», а обер-фискалы — непосредственно «генерал-прокурору сената», который вместе с «обер-прокурором сената», своим помощником, надзирали над сенаторами. Вообще-то, слова фискал, фискалить — из налогового контроля. Фискальная политика — это налоговая политика. Но именно благодаря Петру, который создал мощный институт фискалов-стукачей слово «фискал» стало в русском языке ругательством. И забыли его, пожалуй, только после Второй мировой войны. «Фискал», «фискалить» — так говорили не только до революции, так говорили и до войны в советской время.

Когда я сталкиваюсь с материалом огромного института ревизоров и фискалов при Петре, у меня в ушах звенит картавый Ульянов (Ленин): «Социализм — это учет, учет, учет!» Вот его предтеча — Петр I. Ну, конечно, если ничего не можешь производить, что остается? Учитывать. Была старая шутка 1960-ых годов: «Не соберем урожай, соберем пленных». Ну, а о том, как действовало петровское западничество, как увлекшись Западом, причем протестантским Западом по преимуществу, Петр расколол Россию, как он произвел страшные разрушения в русском обществе, потому что высшее сословие в течение XVIII века и в первой половине XIX века всё более и более становилось западническим, в то время как все остальные, не только простые мужики неграмотные, но и купцы, и духовенство, оставались в своей собственной православной, восточно-христианской культуре, насколько западничество Петра вот этим расколом работало на будущую революцию, рекомендую прочитать чуть подробней у меня в статье «Диагноз».

Там же и в работе «Тирания» показано, что Петр как истинный тиран работал упростителем. Упрощение крестьянства разобрано Ключевским в его фундаментальной статье «Подушная подать и упразднение холопства в России» (Подушная подать и отмена холопства в России). Пять разных категорий сельских налогоплательщиков он слил в одну. Прежде они были разные, с разными функциями, с разными правами. Социальное упрощение есть всегда зло, всегда. Поэтому он уже здесь как упроститель, выступил не только как тиран, а принес зло, сделал общество менее сложным. Я абсолютно согласен с Ключевским, но добавлю к этому и замечание, что Петр также выступает как тиран-упроститель, когда стремится слить в одну категорию русскую аристократию, иначе боярство, и русское служилое дворянство, при этом, естественно, унижая и угнетая аристократию. У него не было ни сил, ни средств поднять дворян до уровня бояр. Поэтому, как и положено тиранишке, он опускал бояр до уровня дворян. Русская традиция, православная традиция, русская культура и в этом тоже понесла очень большой урон, очень большой. Но, опять же обратите внимание на всё ту же мою работу «Диагноз». Там это есть.

Но некоторые достижения эпохи Петра просто вызывают восхищение, например, русское военное кораблестроение. Мы только-только научились строить настоящие морские боевые корабли, и к концу правления Петра строили уже лучше, чем англичане.

Хотя я постарался признать всё, что можно признать за Петром, хотя я никогда не согласился бы с тем, что правление Петра есть негатив подобный правлению Ивана, но вот мы подводим вывод — второй тиранический удар и прямая дорога, длинная, двухвековая, но прямая дорога к разрушению исторической России, с чем нам приходится справляться теперь. Вот так.

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Ключевые слова: петр первый 9 революция 89
Петровский переворот 1689 года  
28 марта 2013 г. в 13:14

Дом культуры «Меридиан», Москва. 11.04.2002.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, апрель 2012.

Прежде чем начать читать сегодняшний материал, который вы нигде не прочитаете, еще раз напомню, что 9 ноября, а потом 7 декабря я не читаю. В эти дни еду в Богородское. Сейчас уже совершенно очевидно, что дочитать Русский курс до Нового года я не в состоянии, и буду заканчивать в феврале.

Хотя у меня крайне мало оригинальных исследований, и я скорее не историк (это незаслуженный титул), а учитель истории, правда, может быть, один из лучших, но, тем не менее, вопрос о государственном перевороте лета 1689 года, о приходе сторонников Петра к власти — это моя догадка. И я ее доложил довольно представительному собранию, не вызвав принципиальных возражений, а только вопросы. Но по свойственной мне лености так и не опубликовал ее, хотя много лет собираюсь. Так что рискую постоянно, рассказывая студентам. А я знаю, чем это кончается. Кончается это тем, что когда-нибудь читаешь это под чужим именем. Но вот пока нет ничего. Этот материал войдет в курс, если он будет издан. Может быть, и не успеют изъять, так сказать.

Один из крупнейших отечественных историков Сергей Соловьев, описывая предпосылки Петровского переворота, указывает, что русское общество конца XVII века можно было разделить на три партии. Прежде всего, назовем старообрядцев. Старообрядцы были тогда нетерпимы предельно. Правда, восстаний и революций они не готовили, но к бунтам, обычно, были причастны. Мы говорили о них прошлый раз. Напомню вам, что историко-культурная и одновременно политическая позиция старообрядчества была в том, что последнее прибежище истинного православия есть Русь, и больше ничего не осталось. Все остальные повредились в вере, за что коварных византийцев поработили турки. Так же они поступили с южными славянами. А русских людей на Западе, то есть предков нынешних «белорусов» и «украинцев», которые тогда даже не могли бы заподозрить, что они какие-нибудь «украинцы» и «белорусы», тоже поработили поляки, потому что они тоже повредились в вере. Поэтому Русь у них преступно сжималась до Великороссии, старообрядцы были такими первые.

Поэтому они всегда мечтали уговорить очередного государя восстановить истинную веру, вернуться к старым обрядам, а никониан, желательно, сжечь (не только один Аввакум так хотел), ну и беседовать с ангелами. Позиция жесткого изоляционизма постоянно делала их этатистами, то есть государственниками. Они всегда пытались переубедить государство, обычно в лице государя. И последний раз они, а не патриаршая церковь, попытались это сделать в 1682 году, когда по безвременной кончине талантливого, хорошо образованного, несмотря на юность, царя Федора Алексеевича, который правил менее четырех лет, встал вопрос о наследнике. Вот в ходе и на гребне стрелецких волнений 1682 года, так называемой хованщины, к которой мы еще вернемся сегодня, и была совершена эта последняя староверческая попытка. Была знаменитая пря в теремах, в присутствии мальчиков царей, правительницы царевны Софьи Алексеевны и архиереев. Наиболее выдающимся из архиереев был, несомненно, Холмогорский архиепископ Афанасий, человек ученейший. А лидером старообрядческих начетчиков, старообрядческих книжников был поп Никита. Хотя это еще вопрос, поп ли он был, потому что существуют разные точки зрения на его рукоположение. Не зря же он получил прозвище «Никита Пустосвят». Но вроде всё-таки поп. Полемизировать ему с Афанасием Холмогорским было, конечно же, слабо. Пря была проиграна по всем статьям.

И старообрядческий мир ушел во внутреннюю изоляцию. Не удалось изолировать Русь, так они изолировали себя. С этого момента государственные дела их не интересуют, и они стараются, как вы все хорошо знаете на общеобразовательном уровне, спрятаться подальше, образуя поселения, скиты старообрядческие, укрываясь в лесах, болотах, уходя за Камень, то есть за Урал. Думаю, вы все помните, как затаившееся уже от большевиков старообрядческое поселение была открыто на нашей памяти в конце XX века. Не знаю, все ли они померли. Померли они очень быстро, потому что жили в очень тяжелой обстановке, очень тяжелым трудом, но зато в местах крайне бедной микрофлоры. И соприкосновение с людьми отсюда сделало для них смертельными совершенно банальные болезни. Самая младшая из них вроде бы как-то жила несколько лет. Их снимали даже, то было сенсацией. А когда-то это было не редкостью. Они выбирали очень неудобные для жизни места, чтобы к ним было труднее добраться.

Старообрядчество, будучи жутким консерватором и охранителем, пошло, отмечает отец Георгий Флоровский в «Путях русского богословия», по пути жуткой модернизации. Они придумали такие богословские обоснования, на которые и былые еретики не осмеливались. Положение ведь у них было тяжелое, священников у них не оставалось. Иногда им удавалось сманить себе священников. И хотя они отрицали таинство патриаршей православной церкви, они почему-то всё же признавали, что положенный еретическим епископом поп — не поп. Постепенно у них таковых не оставалось. Тогда они придумали фантастический богословский ход, они выдвинули догмат убывания благодати. То есть, благодать убывала, убывала и, наконец, убыла совсем. И больше благодати священства нет. Остается ждать последние времена. Таким образом, сложилось старообрядчество беспоповское, у которого уже ничего кроме крещения не было. Уцелело только совсем мало поповцев, которые продолжали переманивать к себе попов. Вот так они и жили.

Все иногда свирепые гонения на старообрядцев были в основном не на совести патриаршей церкви, затем церкви синодальной, а на совести государства. И это объяснимо, потому что государству, прежде всего, нужны налогоплательщики и солдаты. Старообрядцы всегда исправно платили налоги, когда жили в людных местах, но служить не хотели. Ну и, как вы понимаете, Петра это приводило в бешенство. Именно в это время начинается эпидемия самосжиганий — «гари», как они назывались. Особенно при появлении войск старообрядцы запирались в своем молельном доме и самосжигались. Справедливости ради замечу, что многие старообрядческие проповедники осуждали гари.

Интереснейшая деталь: самый известный самосжигатель, который по не проверенным сведениям уговорил самосжечься три-четыре тысячи человек за несколько партий в разных местах, но не лицемер, потому что под конец самосжегся с последней партией, был некий Вавила, по всей вероятности француз и даже, как предполагают, выпускник Сорбонны. Странными бывают пути иностранцев на русской земле.

Впрочем, на Руси раньше обрусеть ухитрялись за два поколения, очень быстро. У нас тогда была настоящая национальная традиция, и в нее вливались. Достаточно вспомнить два из самых известных раскольничьих имен: боярыню Морозову и ее родную сестру княгиню Урусову, урожденных девиц Соковниных. А Соковнины — род немецкого происхождения, выехавший на русскую службу уже в XVII веке. Если не во втором, то в третьем поколении вот вам, пожалуйста, стойкие старообрядцы. А вообще-то они немки.

Итак, это была первая партия, которая никак не участвовала в конфликте 1689-1696 годов по той бесхитростной причине, что они уже ушли в самоизоляцию. После 1682 года они разочаровались в государстве и государях.

Вторую партию Соловьев именует «старомосковской». Это консерваторы, но принявшие Никоновы реформы. Ну, по сути дела, это — большинство того времени. Старомосковской партии, к которой принадлежали, понятное дело, бояре, дворяне, купцы, масса простых людей, масса простонародья, не повезло в одном. Казалось бы, их было государство, их как прихожан и влиятельных людей была и церковь, но заметных лидеров у старомосковской партии не нашлось. После кончины выдающегося без сомнения апологета и просветителя православия, оппонента расколу, митрополита Крутицкого Павла таких лидеров не было.

Кстати, при нем в основном, построено Крутицкое подворье в Москве. Он был просвещеннейший иерарх, ездил к уже арестованному, но в монастыре пребывающему Аввакуму по два-три раза в неделю и уговаривал его воссоединиться с патриаршей церковью. Аввакум пишет, что выйдя из себя, митрополит его «за бороду таскал и по физиономии дубасил». Но Аввакум мог бы довести кого угодно. Меня бы точно довел до рукоприкладства. Однако заметим, что апостол Павел предлагает заблуждающегося увещевать два раза. А Павел делал это много раз. Впрочем, они все были хороши, коротки на руку. Когда разрыва еще не было, когда он только намечался и замечательнейший человек, благотворитель и праведник Федор Михайлович Ртищев специально собирал у себя в доме оппонентов — знаменитого стихотворца и драматурга иеромонаха Семена Полоцкого и Аввакума Петрова, то высокие духовные особы, поспорив некоторое время, вцеплялись друг другу в бороды, а терпеливый боярин их уговаривал, разводил: «Отцы, не надо так». Кстати, Ртищев — нами бесстыдно забытое историческое лицо, в том смысле, что и праведность жизни и чудеса, связанные со смертью Ртищева, давно уже должны были подвигнуть наших архиереев на его канонизацию. Чудеса — это прямое указание. А вот триста с лишним лет не можем собраться. И у нас много таких…

А в 80-ые годы таковым лидером воспринимался патриарх Иоаким. Он происходил из некрупного рода вотчинников Савеловых. Имение Савеловых в Можайском уезде мне известно, оно существует и сейчас. Там даже храмы стоят, построенные еще в те времена. Человек он был малообразованный и, судя по всему, хитрый, но не глубокого ума. Весьма малоудачным был предпоследний патриарх, до упразднения патриаршества Петром, разумеется.

Третью партию Соловьев называет «западниками-реформаторами». И к этой точке зрения приближается и его ученик, на мой взгляд, более талантливый историк, всем известный Василий Осипович Ключевский. Не согласен же с ними я. Партий было не три, а четыре. Реформаторы принадлежали не к одному кругу, а двум, причем друг другу враждебным.

Одни были ориентированы на клан Милославских, то есть на правительницу Софью Алексеевну. Среди них был такой блестяще образованный вельможа как боярин князь Василий Васильевич Голицын. Заметим, кстати, что его двоюродный брат Борис Александрович Голицын был официальным воспитателем Петра и, следовательно, противником кузену. Василий Васильевич занимал при Софье Алексеевны пост «большие государственные печати оберегатель», то есть фактически должность канцлера русской державы. Софье он был предан. Затрудняюсь ответить на вопрос, на который никто никогда не нашел ответа, — были у него интимные отношения с правительницей царевной Софьей или нет. Как-то так принято считать, что он был ее любовником. Но этого нет даже в следственных делах, просто слухи. Как бы то ни было, Софья его поддерживала, и он был ведущим (боярином). Больше всего, кстати сказать, над этими слухами потрудился Алексей Толстой советский. Роман «Петр Первый» все читали и фильм видели. Но Толстой, во-первых, был известен всю свою жизнь исключительной любовью ковыряться в грязном белье, а также и тем, что он не стеснялся выдумывать: фантазия у него была богатая. В частности, именно им были сфабрикованы в содружестве с литературоведом Щеголевым мнимые дневники фрейлины ее величества убиенной царицы Анны Вырубовой. Это вымысел. Это точно знают все, и даже знают авторов, что дурашке Валентину Пикулю не помешало (а должен был бы знать) на базе этих вымышленных дневников написать свой самый мерзостный романчик. Повлияли эти вымышленные дневники и на тоже позорный фильм Элема Климова «Агония». Это заведомая фальшивка с известными авторами. Поэтому и в других случаях Алексею Толстому доверять трудно. Ну, вот слух был.

И люди там были. Сам Василий Голицын был просвещеннейшим человеком, заказчиком одного из представительнейших дворцов того времени в Москве. Палаты князей Голицыных достояли до XX века в Охотном ряду. И, несмотря на все старания архитектора и реставратора Дмитрия Петровича Сухова их спасти, они погибли, были взорваны, как и церковь Параскевы в Охотном ряду, после чего там остались только палаты Троекуровых, да и то вы теперь их видеть не можете: они стоят внутри корпусов государственной думы. Я в них еще бывал, там был Московский музыкальный музей Глинки. Так что, даже советская власть пускала к палатам, а новая не пускает (с усмешкой). Палаты Троекуровых сохранились хорошо и реставрированы. А Сухов за свое усердие угодил в лагерь, где и погиб.

Голицын был принципиальным антикрепостником. В общем, ограничения крепостничества, свобода крестьянского перехода были еще на памяти народной. Ведь собственно закрепощение крестьян может считаться окончательным только с 1639 года. За полвека всё еще помнили. И живые свидетели были. То есть, мы можем отметить, что наряду с крепостнической тенденцией существовала и антикрепостническая тенденция. Представлена она была не только крестьянами по понятным причинам, но и знатью. Напомню вам, что естественным крепостником был мелкопоместный дворянин. Состоятельный дворянин, боярин, вотчинник, ну тем более крупный купец были как раз заинтересованы в обратном. Они были антикрепостниками.

Вместе с тем, мы не должны никогда забывать, что в школе нас учили плохо, только и вбивали в голову, над чем все всегда смеялись, что с каждой эпохой наступает ухудшение положения крестьян. В предисловии к одной из своих книг Гумилев сострил, что в каждой эпохе происходило то-то и то-то, «а крестьянам жилось хуже». У нас в советское время не изучалось ни одного примера улучшения. Когда я стал заниматься историей, мне пришло в голову, что, в самом деле, если бы крестьянам всегда жилось хуже, то крестьяне должны были либо постоянно бунтовать, ведя сплошную гражданскую войну, либо просто вымереть под невыносимыми постоянными ухудшениями. Так вот, в силу марксистской практики мы приучены к тому, что у нас в XVI веке было крепостное право, в XVII веке было крепостное право, а в XVIII и в XIX веках тоже было крепостное право. Но мы не должны никогда забывать, что это, конечно, правда, но использование одного и того же термина «крепостное право» без детального изучения вопроса закрывает полностью его понимание. Видите ли, состояние крепостного в XVII веке, до Петра означало лишь то, что он не может покинуть свою землю, но выгнать его с этой земли тоже нельзя. Он прикреплен к своей земле и на ней несет государево тягло, а также платит оброки помещику, если он не государственный крестьянин. Если же он черносошный крестьянин, то платит только государю. И это всё. До Петра помещик вообще не мог продать поместье. Это была его заработная плата, фонд его обеспечения. У него-то как раз поместье могли отобрать и передать другому помещику, разрешить или не разрешить наследовать поместье сыну. Но, как правило, разрешали. Могли отобрать поместье за неисправную службу. Правда, было немало вотчин. Вотчину отобрать было нельзя. Ну, только по суду можно было конфисковать. Вотчина принадлежала роду, переходила по наследству, и вообще-то вотчину можно было продать. Но и в случае перехода поместья в другие руки, и в случае перехода вотчины в другие руки для конкретного крестьянина ничего не менялось: тот же сосед Иван справа, тот же сосед Семен слева, и отец Николай в церкви тоже тот же самый. Тот же огород, те же пашенные угодья, подворье, скотина и прочее. Всё то же самое. Только оброки другому: теперь не Щигатьеву, а Прыщееву. А какая разница, кому платить? В соборном уложении Алексея Михайловича, о котором мы говорили, специально декларируется: продавать крещеных людей никому недозволенно. Причем, вероятно, имеются ввиду холопы, потому что продать крестьянина и в голову никому бы не пришло. И продать можно было вотчину целиком, то есть деревню, а не кусок ее, не один двор, не одну семью.

И сравните теперь это с тем, что через сто лет, в «просвещенный» век государыни Екатерины Второй называют тем же словом «крепостничество». Продавать можно было кого угодно и как угодно, и даже помещать объявления в газете, мы же «цивилизовались», о том, что «продается крепкая телега со здоровою девкой и борзою сукой». И ничего. Публичные объявления прекратил только император Александр Первый, но не факты продаж. Их прекратил только император Николай Первый.

Так вот, Голицын был сторонником, приверженцем барочной культуры, антикрепостником, видным государственным деятелем. Каким он был военным, сказать трудно. Он совершил два так называемых «крымских похода», похода на крымцев. Оба неудачно, но они неизбежно и должны были быть неудачными в силу растянутости коммуникаций. Слишком далеко. Крымцы просто сжигали степь, не давая кормиться лошадям, а иногда и травили источники воды. Голицын не был разбит. Он вынужден был, не покорив Крым, вернуться, что конечно подорвало его репутацию, как и репутацию правительницы Софьи Алексеевны.

И у этой партии, к которой принадлежал также и блестящий ученый, автор проекта первого университетского устава, астроном, математик, историк, поет, писавший стихи и по-славянски и по-латыни, архимандрит Сильвестр Медведев, как раз будущее было, и яркие люди в ней встречались. Я бы только не называл их «западниками». Давайте лучше считать, что они были «умеренные реформаторы». А реформировать в России, ну, в общем, было что, если подразумевать под реформами некие исправления, а не коренную ломку всех традиций, включая политическую и хозяйственную, и даже бытовую.

И вот четвертой партией являются бюрократы. А так как оплотом бюрократии был тогда Запад, который переживал один из самых бюрократических периодов в своей истории, а может быть, самый бюрократический, то они стали западниками. Они там учились. Вот они сторонники другого клана, клана Нарышкиных. Напомню, что сложилось это потому, что первой женой покойного царя Алексея Михайловича была урожденная Милославская, а второй женой, когда он овдовел, стала урожденная Нарышкина, мать Петра, царица Наталья Алексеевна. И принадлежали к этим кланам далеко не одни, соответственно, Нарышкины и Милославские, что понятно, но они были как бы знаменем, потому что, когда не стало царя Федора в 1682 году, оставалось два царевича, и были стрелецкие бунты.

Видимо, Романовы всё-таки имели нехороший патологический ген, потому что все мужчины рода Романовых были болезненными и жили недолго. Как отметит Ключевский, даже под цветущей внешностью царя Алексея Михайловича скрывался организм, которого хватило немногим более чем на сорок лет жизни. Сохранилось два портрета его, где он кажется здоровяком, богатырем. Сам Петр был, безусловно, наследственный урод. Его костюм можно видеть в Кунсткамере в Санкт-Петербурге. Там всё видно. Он был человеком огромного роста с узкими плечами, непропорционально узкими, крошечными ножками. Я не уверен, что должны быть вот такие ступни у мужчины, но нога должна быть пропорциональной. Его всю жизнь мучили тики, которые пугали окружающих. У него страшно дергалось лицо при малейшем волнении, голова тряслась. И помер-то он от простуды. Повторяю, хранятся даже его сапоги и камзол. Там всё видно. Так вот, Петр тоже был болезненным. И сын его Алексей был болезненным, которого он убил. И вроде бы обладал цветущей внешностью, был «спортсменом» его внук Петр II, последний мужчина в прямой линии Романовых, но судить ни о чем нельзя, он умер от оспы, случайно заразившись. Возможно, он тоже был недолгожителем. Причем, в то время как девицы Романовых отличались завидным здоровьем. Можно считать, что ген сидел на Y-хромосоме, которая есть только у мужчин. Но какой именно ген, что их губило, неизвестно.

Так вот, царя Федора не стало. И было два царевича: 14-летний Иван и 10-летний Петр. Потом все старались доказать, что Иван был слабоумный и совершенно непригодный к своим функциям. Мы не имеем таких сведений. Он не оставил после себя сына. Три его дочери обладали отменным здоровьем. Трех царевен он нарожал. Умер, правда, довольно рано. Большого рвения к большой политике царь Иван действительно не питал. Но это не свидетельство слабоумия.

И потом есть люди, которые к власти не стремятся, даже если ею обладают. Вот из наших последних, конечно, совершенно непристойных и даже преступных возглавителей государства необычайно любил власть Борис Ельцин, а вот Горбачев не любил. Он почести любил, он любил быть председателем, любил встречаться с государственными деятелями, исполнять представительские функции, а власть не любил, на чем и погорел. Он доволен жизнью, и вообще счастлив, розовый такой, моложе меня выглядит. А чего ему быть недовольным? Фонд есть, денег сколько хочешь. Детей устроил, внуков пристроил.

Слушатель: Продал одну шестую часть населения.

Махнач: Продал?! Выбросил! Я его видел как вас сейчас. Тогда у меня зрение было в порядке. Один раз я участвовал в круглом столе в «Горбачев-фонде», где он был председателем, хозяином. Он такой розовый, гладкий, лоснящийся, улыбчивый! Просто сияние от него исходит! Ну, тогда еще жива была его супруга. Единственное, что могу приятного сказать о Горбачеве за всю его жизнь, что он действительно тяжело переживал потерю жены. Это было видно. Это говорит о нем хорошо. Но потом поправился. Он сейчас вновь лоснящийся, довольный колобок!

Вопрос слушательницы: Он не страдает ни от чего?

Махнач: Только от смерти жены. Больше ни от чего. От смерти великой державы он не страдал нисколько.

Вопрос слушательницы: Это просто скудоумие или заблуждение? Или его просто обработали?

Махнач: От ума невеликого. Но уж совсем скудоумным его не назову. Всё-таки у нас не было глупых секретарей «обкомов» (областных комитетов партии). Сволочи были, в основном, а вот глупые не проходили на такие посты. Это было исключено. Но это так, лирическое отступление. Включать в курс мы его не будем.

Нарышкины были даже не сторонники Петра. Ну, как можно быть сторонником 10-летнего мальчика? Они были сторонники его матери — энергичной, молодой, судя по всему, здоровенной царицы Натальи Кирилловны, которой тоже было скучновато на роль молодой вдовы. Сильно скучновато, ей полных тридцати лет не было. Придется сделать еще одно лирическое отступление. Кинорежиссер, светлой памяти Сергей Аполлинарьевич Герасимов, когда поставил своего Петра, как вы помните, масштабный, дорогой, советский фильм («Юность Петра», 1980), конечно, захотел по стариковской доброте очередной раз снять свою любимую женушку Макарову, и он заставил ее сыграть Наталью Кирилловну. В итоге, так как Макаровой было очень немало лет, царица Наталья оказалась в 1682 году, во время стрелецких бунтов сушеной воблой, а ведь она была цветущая, круглолицая, молодая бабище, очень не глупая и очень энергичная. Вот эти были ориентированы на Запад, повторяю. И это был клан Нарышкиных. И именно у этого клана были устойчивые связи со служилыми иностранцами, которые жили в немецкой* слободе. Они получали хорошее жалованье, на русской службе платили хорошо, но держали некоторую дистанцию. Обратите внимание на такую интересную вещь. Наши подданные мусульмане жили среди русских в Москве, а западных европейцев поселяли всё-таки отдельно, в Лефортово.

Вот эти две основные партии должны были столкнуться. Их интересы должны были столкнуться потому, что, как мы отметили, они были еще и династическими интересами. Они и столкнулись. Нарышкины набрали крикунов. Те прокричали, выкликнули имя младшего из царевичей Петра в обход Ивана, на что Милославские, опираясь на стрельцов и главу стрелецкого приказа князя Хованского, ответили хованщиной, ответили бунтом. При этом целый ряд сторонников Нарышкиных, как вы помните, в том числе и первый официальный воспитатель Петра боярин Артамон Матвеев, были убиты. Но, пойти на то, чтобы убить царевича, конечно, никто не мог решиться. Не могла и Софья: неизвестно, как качнулась бы бунтующая стрелецкая толпа. Хотя одно царевна Софья Алексеевна зря не сделала. От одного человека она могла избавиться, и должна была избавиться. От Петра не могла. Она должна была избавиться от царицы Натальи Кирилловны. Избавиться так, как потом избавились от нее самой. Вдова? Замечательно! Провинилась? Еще лучше! В монастырь! И ни в Москву в Новодевичий, а в Суздаль, в Покровский, куда Петр потом законопатит свою первую жену, где когда-то была также помещена законная жена Василия Третьего, великая княгиня Соломония. Это было серьезное упущение. Это тем более давало возможность, не слишком кого-то обижая, не конфискуя имений, не запирая в тюрьму, задвинуть в угол других Нарышкиных, например, брата Натальи Кирилловны. Ну боярин, ну дядя младшего царя. Ну и что? Всегда же можно найти место, куда задвинуть. Иногда, как известно, можно задвинуть вверх, найти должность почетную, но совершенно невлиятельную. Тут и жаловаться не станешь.

Итогом хованщины явился всё-таки земский собор 1682 года, собранный еще раз в расширенном составе, который избрал двух царей, что было не в русской традиции, но в мировой встречалось неоднократно. Соправительство не редкость. Тем более, что уж какую, но римскую (византийскую) историю у нас знали прилично. А там это сплошь и рядом — по два государя. А максимальное число соправителей, правда, очень кратковременное, достигало пяти. Пять императоров одновременно. Почему бы и нам не иметь, что и было сделано. По такому случаю появился двухместный трон, который можно видеть в Оружейной палате. Причем заметим, что хотя выше царя никого не бывает, но, тем не менее, Иван V именовался «старшим царем», а Петр I — «младшим царем». Признавалось старшинство старшего брата. Иван был от Милославской, понятное дело. Он был родным братом Софьи Алексеевны. А Петр был ее единокровным братом. Но здесь, пожалуй, я ничего нового не сказал, а только описал вам эту сложную коллизию, за которой последуют как раз неудачные крымские походы князя Василия Голицына и напряженный мир, всё равно напряженный, потому что царица Наталья и царевна Софья друг друга терпеть не могли, точнее, еле-еле могли. А время идет, время приближается к законному совершеннолетию одного из царей, когда должны отпасть функции правительницы. И тогда в августе 1689 года разворачиваются события, описанные в неимоверном количестве книг.

Вот мы подходим к тому материалу, который связан с моей разработкой. Напомню канву. Софья Алексеевна совершила свою очередную ошибку. Она казнила, а фактически убила главу стрелецкого приказа, князя Хованского. Это было действительно политическое убийство. Хованского пригласили приехать в село Воздвиженское, не очень далеко от Радонежа, и даже от Сергиева Посада. Когда едете по Ярославской дороге, то сразу справа видите село Воздвиженское, на горке высокий представительный классический храм под колокольней 40-ых годов XIX столетия. Это и есть Воздвиженское. Эту церковь видно откуда угодно.

Хованский приехал, ничего не подозревая. Он был неудобным человеком. Незадолго до этого, невзирая на царский приказ, он отказался участвовать в какой-то церемонии. Какая-то мелочь. Но это задевает. Он приехал с сыном, что характерно. Там их арестовали. Тут же на улице сидели бояре, окольничьи, дьяки, которые согласились участвовать в этом судилище. Хованского обвинили в подготовке бунта, в причастности к измене и тут же у околицы села и обезглавили вместе с сыном. Оттуда родилась легенда, дожившая до XX века и попавшая в литературу, без имени, правда. Поблизости от Возджвиженского, по другую сторону дороги ближе к Москве есть деревня Галыгино. Когда-то с Воздвиженским ее связывал лес. Теперь леса не осталось. А через лес шла, выложенная хворостом, жердями лесная дорога — Галыгинская гать. Существовало местное поверье, которое, повторяю, веками держалось, что если одинокий путник идет ночью Галыгинской гатью, то навстречу ему выходит старый Хован и, снимая отрубленную голову вместо шапки, низко кланяется и молит пойти в Москву и засвидетельствовать всем людям, что он и сын казнены безвинно. Если путник благочестивый человек, он стоит и молится. Тогда Хованский подходит к нему вплотную, кладет земной поклон и исчезает. А если путник не благочестивый человек, то он старается убежать. Тогда Хованский хвать его и под гать! А связано поверье было, конечно, с тем, что народ тоже считал, что Хованский казнен без вины.

Ошибка Софьи была в том, что Хованский был неудобным, но сильным человеком. Сильных людей надо привлекать. Сильные люди вообще всегда неудобны. Как сказал один мой знакомый, ныне уже покойный, журнальный редактор, художники бывают плохие и неудобные. Хочешь хорошего? Терпи! И заместив Хованского Яковом Шакловитым, она эту ошибку усугубила. Шакловитый был авантюрист, безусловный сторонник Софьи. Ему больше не от кого было ждать. Но он не тот человек, который мог бы мобилизовать стрельцов. Он не смог этого сделать в нужный момент в 1689 году. А Хованский смог бы.

Итак, традиционная версия, которую приводит Соловьев, следуя первому историографу Петра Голикову, утверждает, что Софья с Шакловитым и неизвестно в какой степени с другими своими сторонниками измышляет, наконец, избавиться от младшего царя, путем его физического устранения. Для этого составляется заговор. Кроме Шакловитого есть еще имена: Гладкий и Чермный из дьячества. Люди, прямо скажем, не первого ряда. Впрямую Голицына даже в этой версии не обвиняют. Убийцы должны совершить свое деяние, но в ночь с 7 на 8 августа оставшиеся верными Петру или, по крайней мере, бывшие противниками убийства стрельцы стремянного (то есть гвардейского) полка примчались в Преображенское, где обычно подальше от Кремля, подальше от двора квартировали царица Наталья и царь Петр, с доносом о готовящемся убийстве. Петр так перепугался, что без портков ускакал прятаться в ближайшую рощу. Портки за ним туда подвозили. Обретя необходимую часть мужской одежды, Петр немедленно бросается в Троице-Сергиев монастырь под защиту не только его святости, но и мощнейших укреплений, немалой артиллерии. Туда же поспешает и царица. Затем следует пересылка посланиями. Петр не возвращается. Петр требует, чтобы войска прибыли к нему в Троице-Сергиев монастырь. К нему уезжает патриарх. К нему уходят войска. Софья остается ни с чем. В итоге чего ее помещают под домашний арест в Новодевичий монастырь. Заметьте, ее пострижения в монахини еще не было. Оно произойдет только в 1696 году после последнего стрелецкого бунта Соковнина. Кстати, вот вам еще один представитель рода Соковниных, стрелецкий полковник, православный консерватор, бунтарь против Петра. Еще один немец.

Так вот, всё понятно, кроме одного. Я еще школьником не мог понять, как-то руки не доходили. Интересное дело, а почему был выполнен приказ Петра, сопляка младшего царя? А где был старший царь? В фильме и романе Толстого вы вообще не найдете упоминания, где был царь Иван! Если он оказался вместе с Петром в Троице преподобного Сергия, то это странно. Силком что ли его увезли? Родная сестра Софья была ему всё же поближе. А если он остался в Москве, то почему действовал авторитет младшего царя Петра, а не старшего царя Ивана? К тому же авторитет, подкрепленный положением его сестры, Голицына, Москвы. Ну, конечно, сбежать к Сергию было хорошо, правильно: Софья сама указала дорогу в Троицкий монастырь, она сама бегала ненадолго прятаться к Троице в 1682 году во время хованщины. Но всё же Троица — это не Москва. У Троицы в свое время пытался спрятаться от Дмитрия Шемяки Василий II. Но в итоге это не помогло: стал «темным», глазки-то выкололи. Хотя он прятался просто у гробницы преподобного. Троицу обороняли, конечно, успешно от литовцев. Да, но, в конце концов, стыдно русскому царю стрелять по Троицкому монастырю. Но стрелять-то и не надо. И осаждать всерьез не надо. Послал войска, которые не дают ворота открыть, и пусть сидят там до посинения. Сидите, сидите! Поголодайте! Сколько надо, столько и будете сидеть, пока не выйдете с покаянными физиономиями. И войск на это много не надо. Не сходятся концы с концами.

Но потом я нашел, позднее я посмотрел, упоминания у Голикова есть. Царь Иван был в Москве. Почему не действовали от его имени? Но, в конце концов, Нарышкины именем Петра законопатили в монастырь Софью Алексеевну. Странно, почему Милославские именем царя Ивана не законопатили Наталью Кирилловну. И только, когда по совершенно другим делам я занимался высшим образованием в XVII веке в России, Киевской академией и Московской славяно-греко-латинской академией, мне в руки попал совершенно бесценный документ. Можно было бы и раньше его найти. Это по сути дела дневниковые записи молодого профессора Киево-Могилянской коллегии (тогда еще не академии) Дмитрия Туптало. Урожденный Данило Туптало, профессор, тогда иеромонах Дмитрий — это будущий митрополит, всеми нами почитаемый святитель Дмитрий Ростовский, тогда еще очень молодой и весьма ученый человек. Он всегда необычайно точен. И он в эти дни был в Москве. Он был в составе, как мы сказали бы сейчас, делегации малороссов в царствующий град. Приехал он в свите митрополита Киевского, был здесь принят со всем должным уважением. Так вот, в ночь на 8 число, где-то близ полуночи Петр без штанов убегает. 10-го августа (все даты проставлены) Дмитрий записывает, что им была оказана высокая честь, что им «устроили прощальный прием, где присутствовал государь старший царь Иоанн Алексеевич и государь патриарх Иоаким и государыня правительница Софья Алексеевна, а государя Петра Алексеевича не было, так он отправился на богомолье в Троицу преподобного Сергия». Дмитрий Ростовский всегда был осторожным человеком. Ясное дело, что он терпеть не мог Петра, но был осторожным и записывал всё точно. В Кремле торжественный прием, провожают Киевского митрополита и киевских ученых мужей. Дмитрий на голубом глазу пишет, что Петр отправился на богомолье, даже не упоминая его мать. Но, в общем, царь может своей волей отправится на богомолье, тем более в Троицу. И это навело меня на мысль, которая позволила построить гипотезу, которую я вам сейчас предлагаю.

А в Кремле просто никто ничего не знал, в том числе и Софья Алексеевна. Ничего. Они только в этот день, через двое суток и узнали, что Петр отправился на богомолье. И только 13-го числа неспешно отправили к Троице боярина Троекурова. К тому времени киевское посольство уже уехало. Может ли такое быть, если официальная версия верна? Не правда ли, господа, это маловероятно?

Подумайте сами. Заговор всё-таки с целью убийства, какого никакого, но законного царя, хотя и одного из двух. Дело серьезное. Если бы таковое было, а Петр чудом спасся бы без портков, хоть среди ночи должны были доложить правительнице, что всё сорвалось, они сбежали. После чего остается посылать в погоню уже самых надежных палачей. Вместо этого в Москве всё спокойно. Никто даже не знает, что из Преображенского кто-то уехал. Никто. Включая правительницу, включая Шакловитого. Нет основания для беспокойства. Только из-за проводов киевской делегации послали в Преображенское звать на торжественный прием. Почему это могло быть? Потому что заговор действительно был, но не заговор Милославских, а заговор Нарышкиных.

И необходимым условием этого заговора была грандиозная провокация, инсценировка покушения, инсценировка бегства во спасение. Кстати, не исключено, что Петр по младости и дурости мог и не знать, он сам мог еще не являться участником заговора. За него взрослые Нарышкины всё сделали. А дальше события развиваются почти так, как это описано. Но не всё здесь еще ясно. И вам не всё. Всё равно это не значит, что заговор удался. Ну, заперлись. Но ведь обложить лавру можно, тогда еще монастырь. В чем же дело? Самое главное, почему удалось вывести войска из Москвы, вызвать их туда? Боярин Троекуров отправляется в Троицу 13-го числа и 16-го числа возвращается ни с чем. Вообще-то он довольно-таки спешил, обратно спешил. И тут прибывают посланцы Петра и требуют от дворца стрелецких начальников и по десять человек рядовых стрельцов от каждого полка. Довольно осторожно требуют, не целиком полки. Софья, знала бы, что делать, будь она заговорщицей и покушайся она на убийство. Но Софья в растерянности просто запрещает всем убыть и даже грозит в раздражении, что если кто отправится из Москвы к Троице Сергия, тому голову немедленно отрубят. Все в недоумении. Объяснений нет. Почему опять Софья, почему не именем царя? Очень плохо ведут себя в этой ситуации и Голицын, и Шакловитый, начальник стрельцов. Очень плохо! Стрельцы всё-таки в основном не желали смерти Петра, но всё-таки были на стороне Милославских. И когда из Москвы вышли не стрельцы, а солдатские полки, почти сплошь с офицерами иноземцами, Голицын и Шакловитый должны были среди ночи поднять стрельцов по тревоге, остановить полки и первому попавшемуся Лефорту или Гордону перед строем действительно снести головы. Всем стало бы неповадно. Ведь Хованскому снесли, а какому-то задрипаному немецкому полковничку разве труднее или шея у него другая?! Но всё это доказывает не только плохую способность действовать в ненормальных ситуациях, но и то, что они не повинны в заговоре. А вот Нарышкины знают, что делают.

И важнейшие события разворачиваются так. После того, как Троекуров приехал ни с чем и ничего не мог объяснить, и появились посланцы Петра, к Троице отправляется патриарх Иоаким. Он туда уезжает и там остается. И почти одновременно начинается вот этот вывод солдатских полков иноземными офицерами. Поэтому я предполагаю, что совершенно необходимыми участниками антимилославского заговора мы должны назвать, по крайней мере, еще двух человек, а может быть, и больше. Первый из них — патриарх Иоаким. Он участник, подельник Натальи Нарышкиной, он — государственный преступник! Почему? А тут всё просто.

Восходила звезда уже мною упомянутого Сильвестра. Многие в разговорах называют его будущим патриархом. Самое блестящее духовное лицо тогда в России. В XVI-XVII веках чаще выбирали патриархов из митрополитов, архимандритов или игуменов, а не епископов. Так было принято. Как это может понравиться нынешнему патриарху? Есть еще одна деталь для меня очень важная. Сильвестр был энциклопедически и блестяще образован. Иоаким Савелов был не блестящ и был типичным недоучкой. А недоучка всегда ненавидит интеллектуала. Я говорю своим студентам, обращаюсь сейчас к наиболее молодой части свой аудитории. Кто-то из русских мыслителей XX века оставил такую максиму — «прекрасен философ и прекрасен земледелец, а всё зло в мире от недоучек». Поэтому говорю вам, господа студенты, прекрасными как земледельцы вы уже не можете быть: вы от этого ушли. Поэтому либо доучивайтесь, либо вы будете социально опасны всегда. Но если доучитесь, то имейте в виду, что недоучки будут люто ненавидеть вас всю жизнь. Как отметил однажды в телепередаче Лев Николаевич Гумилев, а я процитировал его в статье «Русский город и русский дом»: «Для того чтобы в царской России стать интеллигентом, достаточно было не окончить университет. А так как не окончить университет гораздо легче, чем его окончить, то и легко было стать интеллигентом». Сам он себя категорично интеллигентом не считал, и слова этого терпеть не мог. Ну, а всякие там «Добролюбовы» — вот они и были интеллигентами.

Иоаким Савелов знал, чего он едет в Троицу, и не просто ноги уносил: ничего особенного ему и в Кремле не угрожало. Он ехал выполнять свою работу, ведь политический баланс сразу изменился. Прежде в Троице Сергиевой был только царь, а здесь — царь и правительница, а теперь там — царь и патриарх. Понимаете, как это меняет всё в глазах русских людей?

Ну и, конечно, это иноземные офицеры. К заговору 1689 года, который разрешился победой Петра 27 августа (старого стиля) были причастны иностранные офицеры. А почему они? Вообще-то иноземные наемники редко участвуют в заговорах. Это им не нужно, ведь они приехали в чужую страну на службу. Ну, если в стране что-то уже происходит, революция, например, тогда понятно. В Рабоче-крестьянской Красной армии ее ядро в гражданскую войну составляли триста тысяч воинов-интернационалистов! Обычно помнят только латышских стрелков, забывая мадьяр, бывших пленных немцев, чехов, эстонскую дивизию и даже китайцев. Ну, это большие потрясения. И потом они опять же нанялись, им было кому служить — Коммунистическому Интернационалу (Коминтерну). А почему же в XVIII веке такое случилось? Вроде ничего такого не было никогда. Между прочим, не было и в Смутное время. И тогда тоже были наемные иноземные офицеры, но корону они не подводили. Ну, бандиты были, но они служили кому-то из заграницы. Нет, здесь дело сложнее. Их должен был кто-то убедить. Напрашивается естественная кандидатура. Слишком уж потрясающим потом мы видим взлет этого человека. Разумеется, это полковник в тот момент бутырского отборного пехотного полка Франц Лефорт. Иноземных офицеров должен был уговорить иноземный офицер. Он для них был свой. А уговорить Лефорт мог. Он мог сказать: «Майне Гэррэн, а вы разве не видите, что юный царь бегает в немецкую слободу? Нам при нем лучше станет, гораздо лучше, раз уж они поссорились! Надо его поддерживать!» Ну, те почесали бритые головы под париками и решили, что, пожалуй, надо поддержать.

Итак, Петр совершил государственный переворот. Вероятно, когда о значении Петровского переворота в XIX веке писал Соловьев, он имел в виду переворот в культурном смысле. Но, нет, это был государственный переворот в итоге успешно осуществленного заговора. Произошла смена власти, потому что царя Ивана заставили подписать грамоту, в которой он отказывался вести государственные дела, то есть, он остался почетным царем, и все дела были переданы Петру, ну тогда еще не столько Петру, сколько Нарышкиным. Произошел переворот. Всех, кого надо устранили. Голицына пытать и казнить не посмели, слишком громкое имя, вельможа, двоюродный дядька Петра. Тем не менее, Голицына безжалостно сослали в ссылку с глаз долой. Архимандрита Сильвестра замучили в пытошной. Он ничего особенного не мог знать. Поэтому за этой пыткой мне тоже почему-то рисуется фигура в клобуке: Савелов свел счеты. Всё удалось.

Причем Лефорт вообще человек не случайный. Дело в том, что Лефорт был русским агентом знаменитого Лейбница — математика, философа и одного из виднейших масонов того времени, политика. Их переписка частично сохранилась. И чего это вдруг Лейбниц заинтересовался русскими делами? Никогда не интересовался. И тут вдруг такой пламенный интерес! А Лейбниц только что участвовал в перевороте и смене династии в Англии. Если вы смутно помните, а читали наверняка все, Джонатана Свифта, то шпильки Свифта там постоянно втыкаются в лейбницовские идеи. Там не всё сразу понятно, но в хорошем издании есть комментарии. Почему? А потому что Лейбниц был «вигом» и сторонником династии Анны, а Свифт был «тори», с противоположной стороны. То есть, Россия интересовала его всерьез как очень богатая страна на востоке Европы, которую надо в зависимости от обстоятельств либо подчинить английским интересам, либо ослабить, что потом и будет делаться. Попытки будут чередоваться: то так, то иначе. По всем статьям Лефорт подходит. Хотя он мог и просто стать петровым любимцем, но он получил сразу всё! Фельдмаршальский чин, адмиральский чин, титул, имения, ну озолотился! Слава богу, Лефорт помер быстро, что для России было очень хорошо, ибо Петр был внушаем. На исключительную внушаемость Петра мое внимание обратил как раз Гумилев, потом он это и напечатал в своей давно уже мной рекомендованной книге «От Руси до России». Разумеется, если бы Петр заподозрил, что ему внушаются идеи, то этому человеку, наверное, прожить удалось бы недолго. Но Петр не подозревал, не того умишка был. И сразу, подтверждая, что я сейчас сказал, приведу второй пример. Он к вопросу о приходе к власти вроде не имеет прямого отношения. Вроде бы.

Так вот смотрите. Далее два довольно успешных Азовских похода, Азовская флотилия, далее великое посольство, откуда получив сведения о последнем уже стрелецком мятеже, Петр в 1696 году в панике несется домой в Москву учинять лютые и весьма многолюдные казни. Далее вдруг начинается неподготовленная, не своевременная, абсолютно ненужная и невозможная для нас Северная война со шведами в составе коалиции, которая тут же разваливается. Мы начинали в коалиции с Польшей и Данией. То была тяжелейшая война, которую мы чуть не проиграли, и с более слабым противником позорно валандались двадцать один год (1700-1721)! Зачем? Почему так срочно Северная война? Ну, да, мы потеряли выход к Балтике, но вышли на Азов. Но нельзя же воевать на два фронта. Это кончилось потом тяжелым поражением в 1711 году в Прутском походе. И Петр чуть сам не угодил туркам в плен. Так зачем и почему?

А вот почему. Скажите, господа, кто помнит, где Петр впервые начинает строить боевые корабли? Потешная флотилия на Плещеевом озере, как вы понимаете, не в счет. Совершенно верно, под Архангельском, на верфи Бажениных. Надо сказать, что у Петра в отличие от Ивана IV, первого нашего тирана, определенная государственная интуиция была, будем к нему справедливы. Не было другого — чувства меры. Он хотел сразу всего. Но если Иван измышлял задачи, которые перед Россией не стояли, а существовали только в его воспаленном мозгу тирана, то Петр как раз видел задачи довольно твердо. Вся наша морская торговля шла именно через Белое море. И совершенно естественно было бы и боевой флот строить там. И вот тут-то выясняется, что, вероятно, англичане не зря интересовались Россией, по крайней мере, английские масоны. И нам немедленно устраивают затяжную Северную войну со шведами. Когда был шанс заключить мир, а шанс такой был дважды, в том числе после Полтавы, снова начались английские происки — об этом можно прочитать в книге Молчанова «Дипломатия Петра Великого». Он сказал А, но боялся сказать Б. Я скажу за него, но разбор того, как англичане втравливали нас в войну, у Молчанова есть. Зачем это надо было Англии? А очень просто. Прежде всего, они не хотели нашего флота на Белом море. Посмотрите. Настоящего Северного флота у нас не было до Сталина. Вот императорская Россия не создала Северный флот. Веками у нас были только Балтийский и Черноморский. Крошечные флотилии не в счет. Но Балтийский флот нам даже не очень необходим. Только для давления на Швецию, на германские княжества. Ведь Балтика легко запирается. Балтику может запереть даже Дания, перекрыв Датские проливы, а уж Англия может запереть его надежно и навсегда. Черноморский флот тоже нужен нам как инструмент нашей политики на Балканах, а в идеале на Ближнем востоке. Но Черноморский флот тоже запирается. Он надежно запирается Босфором и Дарданеллами. А даже если очень сильно побить турок и на радостях прорваться в Средиземное море, то и Средиземное море превосходно запирается. Мы Англии здесь не опасны нигде. А вот на севере, если испортятся отношения и из гирла Белого моря начнут выскакивать русские фрегаты, то Англии придется посылать целую эскадру ловить каждый из них. Только бы не на севере! И ведь сумели! Поэтому я готов предположить, что это тот же самый случай, тот же самый персонаж. Англичане втравили нас в Северную войну, а агентом влияния был всё тот же, теперь уже очень могущественный Лефорт.

Вопрос слушателя: То есть, англичане действовали через немцев?

Махнач: Англичане в данном случае действовали через масонов. Но не в интересах «всемирного масонского заговора», в который я не очень верю, а в интересах Англии — масонской метрополии. Лейбниц тоже не был англичанином, но он тоже был крупнейшим образом втянут в английскую политику. Он был одним из тех, кто только что сменил в Англии династию.

Вот таким собственно был резкий поворот от нашей национальной политики и национальных интересов. Потом обстановка выровняется, и у нас будет политика, отстаивающая национальные интересы. Будет по-всякому. Однако таким образом, с того момента и до конца исторической России, а в какой-то степени и в советское время, поскольку Советский Союз становится хранителем хотя бы территориальных интересов исторической России, англичане становятся, если хотите, до конца Второй мировой войны, более, чем на 250 лет нашими основными врагами. Причем, тем более для нас опасными врагами, когда они были нашими союзниками. Так было при императоре Павле Петровиче, который был убит английскими происками и на английское золото. Так было в эпоху наполеоновских войн, когда мы для англичан проливали русскую кровь и таскали, как говориться, каштаны русскими руками. Так было и во время Первой мировой войны. И это притом, что я очень люблю английскую культуру, я старый англофил. Мне нравится английская архитектура, английская музыка. Я считаю, что английская литература превосходна. И она никогда не приводила русских к неприятным последствиям в отличие от французской литературы. Есть взаимное притяжение русской и английской культуры. Десять лет назад, в 1994 году я написал об этом статью «Они не знали друг друга». Она есть на моем сайте. Это парадокс. И, тем не менее, есть взаимное притяжение наших культур. Мы похожи национальным характером на англичан больше, чем на континентальных европейцев. Например, мы, как и англичане, терпеть не можем бюрократию. Немцы терпят ее с готовностью. А французы просто ее обожают. Они поэты бюрократии. Да и слово-то французское — «bureaucratie». На это всё нужно обращать внимание. И что интересно, выходя в тираж, англичане передали эстафетную палочку главного нашего врага, уже переставая фактически быть великой державой, Соединенным Штатам Америки, постепенно превращаясь в драный шлейф этих самых Соединенных Штатов.

Так, теперь я слушаю вас на бегу.

Вопрос слушательницы: Вы читали книгу «Затерянный рай»? Я видела ее в продаже. Стоит ее почитать?

Махнач: Да, можно. Это же классика мировой литературы. Написана светским поэтом, но, безусловно, христианином, англиканином. Переложение библейского рассказа о грехопадении.

Вопрос слушательницы: Они (западные христиане) не сильно искажают Библию?

Махнач: В грехопадении все христиане друг с другом согласны. Тут расхождений у нас с англиканами и римо-католиками нет.

Мы были, по крайней мере, сто лет назад вероисповедно ближе всего именно к англиканам, потому что англиканство хотя и претерпело свою историю, но всё-таки англиканство есть католичество без папы. А главное, что нас разделяет с католиками, — это папство, папизм.

Вопрос слушательницы: А у них есть таинства?

Махнач: Да, у них есть все таинства. И у них в отличие от других протестантов сохранилось апостольское преемство. У них цепь рукоположенных епископов не разорвана. Любой протестантский «епископ» есть директор, например, у баптистов. Иногда протестанты называют своего директора «епископом», но он для нас не епископ. А англиканский епископ — всё-таки епископ. Правда, у них женатый епископат, у них всё духовенство женатое. Но это их право. Апостолы этому не препятствовали.

______

* прим. С.П.: Слово «немецкий» тогда значило «иностранный».

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее

Преступления Ивана Грозного  
28 марта 2013 г. в 13:08

Патриаршее подворье в Сокольниках, Москва. 27.04.2004.
Отекстовка: Сергей Пилипенко, август 2012.

Итак, в середине XVI века Россия достигла и могущества и процветания, достаточно высокой общественной стабильности как следствия земских реформ, провела важные стратегические решения в отношении наследия Орды, вернула Волгу, нависала над Крымским ханством. Хочу напомнить, что еще Святослав проходил предгорьями Северного Кавказа, от Каспийского моря к Азовскому и даже Керченскому проливу, так как он, видимо, всё-таки брал Тмутаракань. А стоять в устье Волги означало в какой-то степени угрожать и турецкому влиянию на северном берегу Черного моря, прежде всего Крымскому ханству. На этом пути у нас был естественный союзник — малороссийские казаки, особенно их только что сложившаяся ударная группа — казаки запорожские. То была мужская казачья республика, связанная тесно с остальным, домовитым казачеством. У казачества тогда был лидер, необычайно устраивавший всех и Москву — Дмитрий Байда, по происхождению блестящий аристократ, князь Дмитрий Байда-Вишневецкий. Его принимают в Москве, ему дарят пушки для Запорожского войска и Байда всерьез берется идти воевать Крым. Надо сказать, что возможностей для того тогда были значительно больше, чем в конце XVII — первой половине XVIII века, когда мы довольно безуспешно пытались разделаться с Крымским ханством и даже дважды, сперва под командованием фельдмаршала Ласси, а потом под командованием Миниха побывали в Крыму. Миних тогда сжег Бахчисарай на всякий случай, но удержаться там было совершенно невозможно. Регулярного боя с современной армией крымцы не принимали, а партизанские действия у себя, где они каждый камушек знали, вели безупречно. Причина неудач походов князя Василия Голицына в конце XVII века и Ласси и Миниха в 30-х годах XVIII века была в растянутости коммуникаций. Полуостров находился слишком далеко от операционных баз русских армий. А сидя прочно на Днепре, это сделать было намного удобнее и ближе. И казаки были ничуть не меньшими мастерами маневренной, иррегулярной войны, чем крымцы.

Всё было хорошо кроме одного. Нерешено было положение на Балтике. Выход в Балтику Россия имела через устье реки Нарвы, вполне судоходной в нижнем течении. Через Нарву и велась основная западноевропейская торговля, причем через Ливонский город Нарва. Когда-то это был русский город. Мы его основали, мы его построили. В древности он назывался Ругодив, но это было давно. Ливония была очень слабым государством. Со времен Иоанна III она платила нам Юрьевскую дань за пользованием городами Юрьев (Дерптом) и Ругодивом (Нарвой), безропотно принимала царский титул русского властителя, была довольно слабой изнутри. В середине XVI века, в эпоху реформации население ливонских городов становилось всё более протестантским. Протестантизмом в то время увлекаются и в Литве, казалось бы, такой незыблемо католической. Так вот, население становилось всё более реформатским, в то время как местное рыцарство, епископы, магистры оставались римо-католиками. Потому и в без того слабом государстве росла внутренняя напряженность. Конечно, ничего не стоило Ливонию завоевать и присоединить. Для такой могущественной державы как Россия наличие подданных католиков и протестантов проблемой бы не было.

Всё это так, но дело в другом. Кругом стояли другие могущественные державы: Литва, за спиной которой стояла Польша; Швеция, держава восходящего тогда могущества; всё еще очень сильная Дания; естественно, были свои интересы в Прибалтике у Ганзейского союза северогерманских городов. Когда вокруг слабого стоят трое сильных — а тут их было даже больше — дураком будет тот из сильных, кто первым обидит слабого. Естественно, против него объединятся все остальные сильные. И очень быстро!

Нарвской проблемой интересовался и Иван III. При нем напротив Нарвы, через реку на русской земле была построена мощнейшая крепость Ивангород. Так до сих пор друг против друга и стоят две хорошо сохранившиеся крепости. При правлении Избранной рады Ивангород был достроен и укреплен, и при нем на русском берегу устроена судовая пристань. Но иноземные купцы, преимущественно немецкие и голландские, не пошли к русским причалам, продолжая продавать товары в ливонской Нарве, в том числе и те товары, которые затем шли в Россию. То есть, мы постоянно несли заметные денежные потери на уплате пошлин. Иван был в бешенстве и требовал, чтобы ему подали Нарву на блюдечке. Причин для того у него не было, категорически не было. Дело всё в том, что много веков и даже тысяч лет существуют методы протекционистской политики, которая должна опираться на силу, но совершенно не требует применения силы. Она была детально разработана еще в Средние века. Можно было взвинтить пошлину на ввоз товаров из Нарвы в Ивангород через реку и втихомолку заплатить из казны компенсацию страдающим на этом деле русским купцам. Это ударило бы по кошельку, как иноземных мореплавателей, так и нарвских торговцев. И никуда бы они не делись, как миленькие поплыли бы к русской пристани. Можно было действовать еще мягче, можно было объявить торговлю через Ивангородскую пристань на три года беспошлинной. И они поплыли бы, потому что слишком выгодно, и привыкли бы. Можно было сочетать разные меры протекционизма. Так много кто делал. Таможенная война никуда не исчезла и сейчас в начале XXI века. И тогда ее умели вести.

Но Ивану нужно было сейчас, сию минуту. Обеспокоенные напряженной ситуацией с Нарвой, в Москву прибывают литовские послы. Литва не хочет войны. Здесь тоже никто не хочет войны кроме Ивана. И тогда царь идет на государственное преступление. Он провокационно развязывает войну. Дело всё в том, что он не мог начать войну. Ему необходим был для того боярский приговор. Но он прекрасно понимал, что приговора ему не видать как своих ушей, что боярская дума (аристократия) не санкционирует войну. Шел 1558 год, в середине XVI века можно было преодолеть сопротивление боярской думы. Надо было созвать земский собор. Но Иван имел все основания полагать, что земский собор (общенациональная демократия) тоже не даст санкцию. Тем более, что если в это дело ввязывается Литва, то пришлось бы воевать со своими братьями православными. И тут он тоже не получил бы поддержки. И тогда это был бы уже конец. Если бы был приговор земского собора, деваться ему было бы некуда надолго. Поэтому тайком под Нарву отправляется Алексей Басманов, будущий военный руководитель опричнины, приближенный Ивана с начала взятия Казани, где он отличился, и с отрядом всего пятьсот воинов Нарву занимает. Маленькая красивая военная операция. Проведя эту безобразную операцию, Иван ввязал нас в войну, которая продлилась двадцать пять лет, четверть века, которую мы с треском проиграли, потеряв выход к Балтийскому морю, потеряв Ивангород и другие важнейшие крепости запада.

Вот и зададимся вопросом: не совершил ли первый раз царь Иван IV государственную измену? Мы сегодня будет коллекционировать совершенные им уголовные преступления. Только ли потому Иван начала войну, что ему нужна была Нарва? Надо сказать, что он был человеком совершенно незаурядных способностей. И потому можно сделать другое предположение, что он развязал эту войну для того, чтобы развязать себе руки на пути к тираническому образу правления. Так поступал не первый тиран, и даже не первый властный правитель в мировой истории. И не последний. Всё очень просто. В дни войны внимание общества приковано не к тому, как достойно или недостойно ведет себя монарх. Внимание общества приковано к врагу. Приведу вам цитату из совершенно другой эпохи: «Даже самая пламенная любовь к свободе необходимо уступает перед соображениями национальной безопасности». Это написал не Гитлер, не Сталин, не Мао Цзэдун. Это написал Александр Гамильтон, один из отцов американской конституции, человек весьма либеральный. И Гамильтон прав. Да это и так известно. Война действительно развязала руки начинающему тирану. Прежде всего, он удалил людей, которые ему мешали. У него появилось законное основание удалить всех. Дело всё в том, что, конечно, и в России XV-XVI века у государственных людей была определенная специализация. То есть, про одного было известно, что он полководец, про другого, что он может посоветовать нечто в хозяйственной деятельности или по части финансов, а третий — выдающийся дипломат. Это знали, но это не было зафиксировано в конкретных должностях. Все бояре были боярами, а все окольничьи — окольничими. Это второй чин в иерархии. Их можно было послать на войну, что было делом каждого аристократа. Вот на войну всех и услали, чтобы были подальше и не мешали. Начались и первые репрессии, пока осторожные, вялые, затронувшие немного людей, а только единицы. Иван как бы пробовал общество на прочность. Впрочем, это не помешало ему загнать в гроб Алексея Адашева. Его направили нарядчиком, то есть начальником артиллерии, в Ливонию к малозаметному, хоть и родовитому воеводе Дмитрию Хилкову. Но Хилков на основании тайных распоряжений Ивана отказался его принять, поставив тем самым знаменитого Адашева в нелепое положение. Адашев мог топнуть ножкой, ведь у него был думный чин, а у Хилкова думного чина не было. Но он растерялся, оказался не у дел. Этим воспользовался Иван и распорядился начать следствие по якобы бывшим преступлениям Адашева. Адашев с горя помер, возможно, от сердечного приступа, сейчас точно не скажешь. Одним лишним человеком стало меньше.

Затем Иван начал следствие по видному воеводе, бывшему коменданту одной из крепостей в Ливонии, князю Андрею Курбскому. Были арестованы и некоторые его родственники. Прекрасно понимая, что его ждет, Курбский бежал. Курбского принято со стародавних времен обвинять в измене. Так как долг каждого историка защищать невинно обвиненных, если это произошло в другие исторические эпохи, сделаю это и я. Первое. Каждый человек имеет право спасать свою жизнь, ни с кем особенно при этом не считаясь, ну только с жизнями других людей. Следовательно, право на эмиграцию в условиях войны оправдано, если тебе угрожает опасность от твоего собственного начальства, и как измена рассматриваться не может. Второе. Курбский не совершил предательства. Ведь как комендант крепости он мог сдать ее литовцам. Он того не сделал. Он выбрался из крепости и исчез. Третье. Оказавшись на литовской службе, где он был принят с восторгом, он даже был назначен гомельским воеводой, ему даже были пожалованы вотчины. Ну, еще бы, столь знатный аристократ приехал, такой подрыв престижа Ивана! Так вот, Курбский не вступил непосредственно, немедленно на военную службу, не стал таким образом проливать русскую кровь своими руками. Впоследствии он, правда, вступит на военную службу, но уже тогда, когда начнется опричнина, а в опричнину кто угодно, даже самый пламенный патриот должен был желать Ивану поражения. Надо сказать, что если считать каждого эмигранта изменником, то тогда надо на памятнике первопечатнику дьякону Ивану Федорову написать: «Изменник». Он тогда же эмигрировал из Москвы и в Литве активно сотрудничал с Курбским в деле издания русских книг. Основал там после московской по крайней мере еще две типографии. Кстати, сам Курбский был противником объединения Литвы с Польшей и всю оставшуюся жизнь, будучи теперь уже боярином литовским, магнатом, боролся за православие, открывал школы, способствовал русскому книгоиздательству. Так что мы должны вспоминать его с глубокой признательностью.

Но вернемся к нашим событиям. Война велась с переменным успехом. И когда наступило очередное ненадежное, изменчивое затишье, Ивану устроили настоящую демонстрацию К нему явилась практически вся дума и еще целый ряд видных должностных лиц государства и армии с челобитьем, прося восстановить принятые у русских нормы правления, восстановить былой порядок в государстве. Это не была форма прямого разрыва, так как сохранилась приличная форма: боярство побило челом, прося государя о том-то и о том-то. Но Иван нисколько не обманулся. Он прекрасно понимал, что когда тебе кланяются высшие руководители страны и армии, тебе угрожает серьезная опасность. Он испугался смертельно, было чего пугаться. Но как было еще в начале 1970-ых годов блестяще исследовано академиком Лихачевым, Иван был выдающийся комедиант и комедиограф. И он разыграл самую, может быть, опасную и самую большую карту в своей жизни — он бежал. Вы это всё помните. Он бежал в Александрову слободу. 1564 год. Он бежал ночью, тайно, вывезя из Кремля часть казны и несколько наиболее почитаемых, в том числе и чудотворных икон. Знал, что захватить в залог. Кстати, негласный вывоз казны — это казнокрадство, за такое преступление возможна и смертная казнь. А что касается увоза икон, то вообще никто и никогда не предусматривал, что царь может распоряжаться иконами по собственному усмотрению, ибо они принадлежат всему русскому церковному народу. Увоз икон есть святотатство. За это полагалась смертная казнь даже при святом Владимире в XI веке. Как уже говорил, буду сегодня старательно для вас коллекционировать преступления Ивана IV.

Удалившись на безопасное расстояние, Иван пишет два письма: одно боярской думе (аристократии) с обвинением в том, что они хотят его смерти и что он, спасая свою жизнь, уходит от царства, тем самым формально подписав свое отречение, а другое письмо — посадским людям (городской демократии), что он от царства уходит, боясь смерти от рук бояр. Второе письмо было явной провокацией. Иван не забыл посадским заметить, что только бояре — изменники, а на посадских он никакого зла не держит. Иван рассчитывал на антибоярский бунт в Москве. Бунта он не получил. Но, понятное дело, Москва волновалась. В этих условиях, обсудив ситуацию, дума посылает митрополита со свитой, с посольством просить Ивана вернуться. Тут можно упрекнуть думцев, прежде всего такого видного как конюший боярин Иван Петрович Челяднин, в том, что они не разгадали Ивана до конца. Но понять их можно. Принять отречение можно очень легко, когда формальный повод дал сам царь. Грамота ведь есть. Но кому царствовать? Совсем юный сын Иван, которого отец впоследствии убил, был человеком самым скверным, и его в цари никто не хотел. Федор был малолетним (небольшой пробел в звукозаписи) Можно, конечно, было вспомнить — почему я говорю, что это ошибка — про сомнительное рождение самого царя Ивана во втором браке его отца после заведомо незаконного развода. Но ведь Ивана IV всё таки венчали на царство, и он уже много лет царствовал, почти семнадцать. Это могло вызвать внутренние нестроения, а война-то продолжается. Он был защищен войной, хотя он понимал, что он сделал. Он понимал, что никто его не спасет, если в ответ дума вынесет решение, например, в таком духе: «Скорбим, государь, все слезами изошли, что покинул нас. Ну, раз уж покинул, определяем тебе жить в таком-то городе». Дело будет сделано, и никто не поможет. Никакие войска не выполнят твоего приказа. Всё, сам отрекся. И отречение подтверждено думой. До свидания. Можно было пойти и на такой шаг, как передать наследие другой линии того же Московского великокняжеского дома, Старицкой линии, Владимиру Андреевичу.

Иван ставит посольству следующие условия. Он оставляет всю земщину, всю землю русскую в управление думы, а себе выговаривает за то, что он царь, «опричнину». «Опричь» значит «кроме». Термин не новый. «Опричниной» называлась вдовья часть. Та часть земли, которая отводилась вдове, например, великой княжне в пожизненное пользование, но должна вернуться после ее кончины обратно в великокняжеские владения. Разумеется, это не только великокняжеская, а любая вдовья доля. То, что дается вдове в содержание, если она не ищет второго брака. Или то, что не может отчуждаться и передаваться по наследству, а должно вернуться обратно. Термин был всем понятным. Он хочет только немного в личное владение, тем более, что был и малый соблазн для думы: он же передавал думе управление земскими учреждениями. Надо сказать, что это была блестящая задумка Ивана IV. Что же он получил? Он получил войска, земли, города, даже монастыри, изъятые из государственного управления, из государственного обихода. Он получил «государство в государстве».

Опричниной занимались много. Не буду всех перечислять. Длительное время пытались доказать, что установление опричнины было борьбой с возможностью рецидива сепаратизма, с «феодальной раздробленностью». Но уже работы академика Степана Борисовича Веселовского, работы профессора Зимина, профессора Скрынникова, профессора Кобрина доказали неопровержимо, что носителей идей сепаратизма в России не было. Их почти не было уже при Иване III, с тех пор как всю титулованную знать связали в одной боярской думе. У бояр были общие интересы. И русскому боярству даже хозяйственно была выгодна единая Россия, а не ее ошметки.

Пытались доказать и другое, что опричнина была своего рода дальнейшей борьбой за расширение социальной базы правящего слоя. Вы помните, я приводил вам эту проблему. То есть, что это была борьба с боярством с опорой на дворянство. И это неверно, потому что исследования синодика опальных, то есть поминального списка жертв опричнины, проделанное детально Степаном Борисовичем Веселовским, показывает, что только в первый год опричнины был некоторый перевес в процентном отношении в пользу боярства в основном за счет большого погрома, который Иван учинил разветвленному и могущественному, в том числе и в хозяйственном отношении, клану Ярославских князей. А вообще они страдали все поровну. Процент пострадавших крестьян от общего количества крестьян такой же, как и процент пострадавших бояр от общего количества бояр. Кроме того, рядовое боярство, провинциальные дети боярские, от опричнины только проигрывало, ведь в опричнину вписывались нужные Ивану люди, готовые принять его условия. Их собирали вместе в новых поместьях, а старых помещиков выгоняли в другие поместья. Постоянные переезды, смены поместий были убыточны. Рядовые дворяне ничего от того не выигрывали. Заметим, кстати, что титулованных знатных в опричнине оказалось не так уж и мало. Мерзавцы среди аристократов встречаются так же, как и среди холопов. И знатных опричников мы знаем. И Василий Шуйский, ни много ни мало будущий царь, когда о том уже забудут, побывал в опричнине. Всё это не проходит. Никакого социально-политического смысла в опричнине как этапе в создании России найти не удается.

Тогда что же такое опричнина и зачем она? Опричнина есть аппарат личной власти тирана. Причем созданный, по-видимому, впервые в истории. Иван далеко не первый тиран в мировой истории. Тиранов в истории хватало, но у нас их было довольно мало. Иван был первым. И до послереволюционной истории у нас будет только еще один тиран — Петр I. Это довольно скромно по мировым масштабам. Это вам не Италия, которая знает многие десятки тиранов в своей истории. Иван был не первым тираном, но первым, кто догадался о необходимости аппарата личной власти. Предыдущие тираны пользовались аппаратом государственной власти, а опричнина Ивана была совершенно автономна. Она была вне государства, она была самообеспечена благодаря опричным землям и городам. Потому Иван обладал колоссальными ресурсами давления на своих подданных, что и делал. Подробнейшие описания опричных зверств можно найти в издававшейся огромными тиражами книжке Скрынникова «Иван Грозный» и в более удачной, но, к сожаленью, не имевшей таких тиражей книжке Кобрина с тем же названием. Можно взять исторический роман Константина Бадигина «Корсары Ивана Грозного». В какой-то степени представление об опричнине дает великий, прежде всего по нравственности своей, исторический роман Алексея Толстого «Князь Серебряный». Потому ради Пасхальной радости о зверствах не будем.

Насмотревшись на все эти мерзости, безумства, чудовищные кровопролития, старый и слабый, но, безусловно, глубоко порядочный митрополит Афанасий покинул кафедру и уехал в свой родной монастырь. Надо было избирать нового митрополита. Первым кандидатом на место нового митрополита был, несомненно, казанский архиепископ Герман, третий святитель Казанский. Но, приехав, он тут же потребовал упразднения опричнины. Иван в бешенстве выслал его из Москвы, заявив, что «ты еще и шапки не надел, а уже чего-то от меня требуешь». Герман митрополитом не стал. Курбский обвинил Ивана в его убийстве. Скрынников утверждает, что это ошибка, что Герман умер в монастыре в эпидемию. Но в любом случае он не вернулся на Казанскую кафедру, на которой прославился как святитель. Следовательно, добавим Ивану еще одно преступленьице — самовольный арест и удаление епископа.

Вспомним о человеке, который был довольно хорошо известен. Он покинул Москву в дни боярских междоусобиц после смерти Елены Глинской. Это был видный молодой боярин Федор Колычев. Он покинул службу, покинул Москву, ушел далеко на север, год прожил в крестьянской семье, возможно, скрывая свое происхождение, так сказать, привыкая к простой крестьянской жизни. А после того принял пострижение в Соловецком монастыре. Это игумен, а затем святитель и священномученик Филипп. Житие Филиппа должен знать каждый порядочный русский человек. Он был выдающимся монахом и выдающимся игуменом. Именно при нем связали проточными каналами озера с питьевой водой и наполнили под стенами монастыря единственное искусственное озеро на Соловках. При нем были построены первые каменные здания: Преображенский и Успенский соборы, трапезная палата с хозяйственными помещениями.

Что делается в Москве, он знал довольно хорошо. У него был собеседник, который мог ему многое рассказать, больше, чем кто-либо, ибо после разрыва со своим неудачным воспитанником именно в Соловецкий монастырь удалился священник Сильвестр, друг и покровитель Адашева, где и дожил свой век. Нетрудно догадаться, что бывший Благовещенский священник и бывший боярский отпрыск, ставший игуменом, два замечательных священнослужителя встречались и беседовали не раз. Да и служили вместе не раз. Сильвестр ушел туда уже священником.

Филипп приезжает в Москву, но условия ставит те же самые. Нетрудно догадаться, что Ивану и это не понравилось, но ничего нельзя было поделать. Иван теперь боялся делать резкие движения. Почему? Очень просто. Еще до избрания Германа в Москву на собор были вызваны архиереи. В русской традиции освященный собор составляли не только архиереи, но и настоятели наиболее уважаемых монастырей: Троице-Сергиева, Спасо-Евфимиева в Суздале, Юрьева в Новгороде и других. В этих условиях Иван имел основания опасаться, что он не сможет не только выслать Филиппа, а Филиппа ему просто поставят через голову. Потому с Филиппом начинаются переговоры. Он посылает к Филиппу приближенных. Филиппа уговаривают вполне в соответствии с нормами отношений церкви и государства, по православному. Филиппа убеждают не вмешиваться в царские дела, в царский обиход, в дела государевы. «Ты же можешь заступаться за кого угодно. Вот это — дело архиерейское. Вот и заступайся. А как управлять государством, оставь государю». Примерно в таком ключе. В итоге получено согласие Филиппа. Иван пообещал казни прекратить и людей не мучить. И какое-то время, несколько недель, он свое обещание выполнял. Видимо, за это время архиереи поразъехались. Путь тогда у них был долгий до епархий. У них больше дел у себя на кафедрах. И Иван вернулся к той же самой репрессивной практике. Но не с тем человеком связался тиран. Филипп не только имел право, он считал, что печаловаться, то есть заступаться, есть его долг. И он ходил заступаться за каждого, кто бы ни попадал под Иванов террор, боярин или последний холоп.

Сложилась трагикомическая ситуация. Царь прятался от митрополита. Под любым предлогом его не пускали в царские покои. Не пустить нельзя, это невежливо, ведь глава церкви всё-таки. Потому придумывали, что царь от всех заперся и уединенно молится, что царю нездоровится, и он спит, ну и так далее. Потеряв возможность встречаться с царем, Филипп воспользовался тем, где прятаться от него было некуда. Он всё равно встречался с царем каждое воскресное утро в Успенском соборе. Не ходить в собор нельзя. Это не принято. Когда царь в Москве, народ видит его на воскресном богослужении в главном соборном храме. Разойтись в храме с митрополитом тоже не очень возможно. Кончилось это известным эпизодом. Царь явился со своими ряжеными, а вы знаете, что опричники как униформу носили обычно псевдомонашескую одежду. Царь был в монашеском, опричники были в монашеском. Они вваливаются в Успенский собор. А помните, где митрополичье место? Как и царское место, внутри собора у столба. Если митрополит сам совершает евхаристию, он стоит в алтаре перед святым престолом, а если просто присутствует на богослужении, то находится на митрополичьем месте. И у царя тоже есть такое место. Царь, молча, подошел и попросил благословенья. Филипп не оборачивался, продолжая следить за богослужением. Тогда один из опричников напомнил: «Владыка святейший, православный царь смиренно ждет твоего благословенья». «Благословляют добрых на доброе», ответил святитель. «Молчи и благослови!», рявкнул Иван. «Мы здесь совершаем бескровную жертву», ответил Филипп, «а за алтарями льется кровь бесчисленных жертв невинных». И вроде бы Филипп поднял Евангелие вот так и руку на него положил. Это была безмолвная угроза. Иван ее понял: а вот сейчас прозвучит отлучение. И неизвестно, чем это кончится. Во всяком случае, он поспешно ретировался вместе с опричниками.

Ситуацию надо было срочно развязывать. Потому срочно собрали собор, чтобы осудить Филиппа. Интересно, что никак не могли рассчитывать на то, что удастся даже псевдосудилищем осудить за преступления несуществующие по кафедре митрополита. Потому обвинение было составлено за преступления в качестве игумена. Для того нашли пару предателей, которым пообещали соответствующие церковные вознаграждения, пару соловецких монахов, согласившихся дать показания на своего бывшего настоятеля. То был псевдособор, удалось собрать только двух архиереев, а это противоканонично. Вообще по правилу вселенского собора, принятого вселенской церковью, епископа могут судить только двенадцать епископов. Причем, из двух архиереев Рязанский всё равно защищал Филиппа. Потом он был убит. В этом безобразии согласился участвовать Новгородский епископ Пимен. Потом он за это поплатится низложением, позорным низложением во время новгородского погрома. Но, в общем, собор никак не пролезает ни в какие уши, не то что в игольные.

Филипп решение собора не признал и служил очередную обедню в Успенском соборе. В собор ворвались опричники, прокричали судебный приговор, сорвали облаченья с митрополита, бросили его в простые сани и увезли сначала в один из московских монастырей, а затем очень быстро подальше в Тверской Отроч монастырь, где святитель и был убит. Главным палачом опричнины был Малюта, собственно Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, заметьте, тоже не безродный негодяй, хоть и потерявший княжеский титул, но вполне знатного происхождения. Допустить, что Малюта убил даже низложенного митрополита по собственной воле, не соотнеся это с прямыми указаниями Ивана, я не могу так же точно, как мне затруднительно поверить, что людей убивал и мучил Берия, а «добрый товарищ» Сталин про это ничего не знал. Да если бы недобрый Лаврентий Павлович убил бы только одного человека, не согласовав это с Иосифом Виссарионовичем, то следующей жертвой был бы он сам. Потому так не бывает. Документа с подписью у нас нет, но никто тогда уже не сомневался, что незаконно низложенный митрополит был убит по воле тирана.

Мы стесняемся называть Филиппа священномучеником, что я считаю околоцерковным лицемерием: Гермогена считают священномучеником, потому что его замучили поляки, а Филиппа нет, потому что его замучили наши. После трагической гибели святителя Филиппа, а правильнее священномученика Филиппа, самые достойные представители духовенства Ивана откровенно боялись. И других заступников за погибающих людей не нашлось. Более того, даже когда Иван заключил четвертый брак, отлучить его явно не решились, но так как архиереи всё-таки были совестливые, то нашли дипломатический обход, его вроде бы не отлучили, но объявили «оглашенным». Потому после возгласа дьякона «оглашенные зыдите» (некрещёные, уйдите) Иван удалялся в свою келью. И не подлежит сомненью, что он после того не причащался. А успели ли его причастить перед смертью, сообщается невнятно. Но это не помешало ему жениться в пятый, шестой и седьмой раз.

Иван панически боялся своих подданных. Он строит мощнейшие укрепления в Александровой слободе и в Вологде. Когда он приехал смотреть строительство Вологодского кремля и достройку Софийского собора, на него с кровли собора вдруг свалилась черепица, прямо на голову, что примечательно. Но его, к сожаленью, шапка спасла. Царь так перепугался, что бежал из Вологды, а все работы там были брошены. И Софийский собор был освящен только при Федоре Ивановиче. Он укреплялся везде. Он очень тяжело пережил свое первое бегство в Александрову слободу и игру вокруг этого. Ему было тогда 32 года. Он был молодой, рослый, физически сильный и, наверняка, внешне довольно интересный. Интересными были и Иван III, и Василий III. Отличала их, московских Даниловичей, одна физическая черта — «покляпый» нос. Он свисал чуть-чуть. Ну, есть же, например, нижняя губа Габсбургов, есть же нос Бурбонов. Это черты породы, которые вошли в историю. Вернулся этот, повторяю, молодой, красивый, сильный мужчина, постарев сразу более, чем на десять лет, а может и на двадцать, с вылезшими волосами и трясущейся головой. И таким он оставался до гробовой доски. Бог шельму метит…

В 1570 году, под закат чудовищных опричных безобразий (русский термин «безобразие» означает то, что не имеет образа, а еще глубже то, на чем нет образа божия) еще последовал и финал — Новгородский разгром. Иван собрал опричные войска и двинулся походом на Новгород, предполагая в новгородцах измену. По крайней мере, так было объявлено. Не понятно, как Новгород мог изменить. Он был довольно удален от линии военных действий. Впрочем, вероятно, измена была везде, потому что по дороге Иван задерживался, хотя и ненадолго, ведь он торопился, в Клину, в Твери, в Торжке. И везде были казни…

(конец звукозаписи)

Все отекстовки фонозаписей лекций историка Владимира Махнача
http://makhnach.vkrugudruzei.ru/x/blog/7d7d082e9083462c847a765304f23532

Читать далее